Так Бхарата отправился к своему деду, послушный присланному зову, и выбрал себе в верные спутники Шатругхну, сокрушителя врагов.
Там Бхарата оставался некоторое время, окруженный любовью и почетом, под постоянной опекой царя Ашвапати, любимый как сын и наследник.
И все же, пока они жили в довольстве, и все вокруг стремилось им угодить, в мыслях обоих героев неизменно пребывал оставленный ими престарелый отец.
И царь в своих нежных воспоминаниях не мог отдалиться от своих отважных детей — дорогого Бхараты и дорогого Шатругхны, каждый из которых был равен Варуне или подобен Индре.
Ко всем своим юным и храбрым принцам он был привязан всей душой; они льнули к его любящему сердцу, точно руки, исходящие из его собственного тела.
Но лучшим и благороднейшим из четверых, добрым, как Бог, которому все поклоняются, владыкой всех добродетелей, незапятнанным, был его любимец — старший сын.
Ибо он был прекрасен и силен, чужд зависти, враг несправедливости, наделен всеми достоинствами своего отца и признан в мире несравненным.
Обладая безмятежной душой, он говорил мягко: никакие насмешки не могли вызвать у него резкого ответа.
Он всегда любил добродетельных и мудрых, почитаемых за их праведность и возраст, и, когда заканчивались его ратные труды, он сидел, внимая их мирным поучениям.
Мудрый, скромный и чистый, он почитал старших, удерживал уста свои от лживых речей, воздавал должное почтение брахманам и властвовал над своими страстями, словно над рабами.
Милосердный и всегда готовый исполнить долг, он был любим всеми людьми и сам любил их всех.
Гордый долгом своего рода, обладая духом, подобающим воину, он стремился стяжать славными деяниями бесценную награду, восседая в кругу богов.
В речах и быстроте ответов с ним едва ли мог состязаться сам Брихаспати, но никогда его голос не звучал ради зла или пустого тщеславия.
Стяжав знания в искусствах и науках, он твердо хранил свой ученический обет; он постиг мудрость, подобающую царевичам, Веды и Священные Писания, и, наконец, в мастерстве владения луком превзошел славу своего могучего отца.
Высокого происхождения, правдивый и справедливый, обладающий крепкой рукой и благородной душой, наставляемый престарелыми дваждырожденными мужами, ясно видящими грань между выгодой и правом, он в совершенстве знал притязания и границы долга, выгоды и удовольствия.
Острый умом и тактичный, он был скор в государственных делах.
Сдержанный, он никогда не выдавал чертами лица, какой совет таится в его сердце.
Обуздав праздный гнев и веселье, он знал время, когда следует давать, а когда — удерживать.
Твердый в вере, непоколебимый волей, он не замышлял зла и не произносил дурных слов.
Не поспешный и не медлительный, он зорко видел свои и чужие недостатки.
Каждую заслугу своим проницательным чутьем он отмечал должным вознаграждением.
Он знал пути стяжания богатства и острым взором умел направлять расходы.
Диких слонов умел он усмирять, на ретивых коней — садиться и укрощать их.
Ничья рука не могла так владеть луком или править колесницей на поле брани.
Искусный в атаке и нанесении удара, способный вести войско против врага — поистине, даже разъяренные боги убоялись бы встретить его руку в пылу сражения.
Подобно великому солнцу, что в полуденном сиянии славно мириадами своих лучей, так и Рама сиял этими добродетелями, на которые все люди взирали с любовью.
Старый монарх жаждал покоя и говорил в своей усталой груди:
— О, если бы я мог, пока еще жив, поставить моего Раму над царством. И увидеть, прежде чем мой путь будет окончен, как священные капли окропляют моего сына; увидеть, как вся эта обширная земля, от края и до края, повинуется власти моего первенца, и тогда, обретя полноту жизни и радости, занять блаженное место в небесах!
В нем монарх видел сочетание прекраснейшего облика и благороднейшего ума и размышлял о том, как его сын мог бы разделить с ним трон в качестве наследника-регента.
Ибо грозные знамения на земле и в небе, а также немощь предупреждали его о близости смерти.
Но Рама, дорогой всему миру, каждой своей милостью согревал его сердце,
Светоч для всех очей, чей луч прогонял прочь всю его печаль и страх. И долг велел тот час не упускать, дабы благословить и порадовать себя и свое царство. Из городов и весей, издалека и изблизи, созвал он народ, принцев и вельмож. Каждому он предоставил подобающую обитель, всех почтил и оделил дарами.
Затем, блистая в царском облачении, он взирал на них, подобно Всеобщему Отцу, что в ореоле божественной славы смотрит на созданных им существ.
Но царя Кекайи он не призвал тогда из-за спешки, как и Джанаку, владыку мужей; ибо позже каждому венценосному другу намерился он послать радостные вести.
Среди толп, прибывших из дальних стран, царь восседал на своем троне; тогда, чествуемые народом, все правители заполонили зал. На отведенных тронах, каждый на своем месте, они безмолвно взирали на лик монарха.
Тогда, окруженный прославленными вельможами и толпами из деревень и городов, он явил свое царственное величие, подобно Господу Индре Тысячеокому, чествуемому сияющим сонмом блаженных богов, что стоят вокруг него.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
