Выражение лица Фу Тинъюнь оставалось спокойным, однако Юйвэй, хорошо знавшая свою госпожу, чувствовала пылающий в её душе неистовый гнев.
Неужели из-за того, что довелось пережить ей и Чжелю?
В душе Юйвэй царило смятение.
— Госпожа, я… со мной уже всё в порядке! — поспешно произнесла она, заикаясь от волнения. — Такой человек, как я, не стоит ваших слез и печали. — При этих словах её глаза снова покраснели.
Фу Тинъюнь открыла глаза.
В её смоляных зрачках блестела влага, отчего взгляд казался еще более темным и чистым.
— А что было потом? — глухо спросила она с легкой хрипотцой в голосе.
Юйвэй опустила веки:
— Потом… Цзяньцао заболела… Мамушка Ли сказала, что нельзя допускать новых смертей, иначе перед господами не отчитаться…
Из всей челяди, прислуживавшей в покоях Фу Тинъюнь, лишь Юйвэй и Цзяньцао были куплены со стороны. Родители Итун и остальных служанок являлись наследственными слугами — шипу — семьи Фу. На протяжении поколений слуги роднились между собой, поэтому любая весть мгновенно разносилась по дому. Если бы одна или две служанки умерли от опасного недуга, это еще можно было бы объяснить, но если гибли одна за другой, и все из её покоев, да еще на фоне «смерти от болезни» самой госпожи, то родители и братья девушек неизбежно заподозрили бы неладное и начали бы расспрашивать. Найди они хоть малейшую улику, на семью Фу легло бы клеймо жестокого обращения со слугами, и репутация добродетельного дома, копившаяся годами, была бы осквернена. Этого члены семьи Фу боялись больше всего.
— Для Цзяньцао вызвали лекаря. Тот осматривал её через полог, приложив к её запястью шелковый платок, и лишь сказал, что у нее сильный жар. Лекарь выписал снадобья от простуды и жара, но они не помогли, и вскоре Цзяньцао… — пробормотала Юйвэй. — Как раз в то время кто-то в имении подхватил простуду, и мамушка Ли заявила, будто мы заразили всех. Эти слухи разносились всё шире и становились всё ужаснее. Я безумно испугалась… А вдруг… вдруг мы все умрем, и никто даже не станет расследовать… Однажды вечером сестра Итун крадучись пробралась в мою комнату и шепнула: «Они больше ни перед чем не остановятся. Нашей госпоже грозит смертельная опасность. Кому бы из нас ни выпал случай, нужно вырваться отсюда и подать госпоже весть!» Сказав это, она так же тихо исчезла. Помня слова сестры Итун, когда мне не давали воды, я пила собственную мочу, когда не давали еды, я ела тараканов… В полузабытьи я услышала, как кто-то сказал, будто умерла и крошка Сюэжун, которая даже не успела повязать волосы1… У меня не осталось сил даже поднять руку. Я думала, что мне конец, и лишь молилась, чтобы сестра Итун смогла сбежать, а госпожа восстановила справедливость и вернула нам честное имя… Снаружи доносились крики и плач, а затем в мою дровницу ворвались люди с горящими факелами. Я хотела попросить о помощи, но кто-то крикнул: «Эта девка подхватила моровую язву, скорее выбросьте её!» Когда я пришла в себя, вокруг лежали лишь мертвецы. Какой-то старик обшаривал вещи трупов. Я позвала на помощь, он испугался и бросился наутек, но вскоре вернулся, вытащил меня из кучи тел и дал испить воды. Я была безмерно благодарна… — Ее лицо вдруг стало отрешенным. — Старик усадил меня в тачку среди награбленных с покойников вещей и повез. Он останавливался, давал мне немного воды и еды. Когда я начала приходить в себя, он перестал кормить меня, лишь иногда смотрел на меня взглядом, полным алчности, словно на серебряный слиток, который достают каждый день, чтобы потереть до блеска. Такой же взгляд я когда-то видела у своего отца… Тогда я притворилась мертвой. Он снова стал поить и кормить меня, при этом бормоча под нос: «Если не выручу за нее хотя бы десять лянов серебра, останусь в убытке…» Я изображала, будто то теряю сознание, то прихожу в себя, а он продолжал кормить меня. Когда я немного окрепла и смогла подниматься, в один из дней, пока он поил меня водой, я мертвой хваткой вцепилась зубами ему в горло…
Она опустила голову.
Фу Тинъюнь медленно опустилась в кресло.
В комнате раздавалось лишь потрескивание горящих углей.
— Потом я забрала ценности, что были при нем, остатки воды и еды, спрятала за пазуху и пять или шесть дней пряталась у почтового тракта, пока не встретила добрых людей, бежавших от бедствия. Лишь тогда я узнала, что нахожусь в городке Мэнцзя, неподалеку от имения. Я сумела пробраться обратно в имение.
— В имении не было ни души. Убранство комнат либо разбили, либо разворовали, тяжелые кровати и столики для благовоний тоже были сломаны. Я вспомнила, что в имении был амбар, и сумела открыть его. Зерна там давно не осталось, но на полу лежали зёрна пшеницы. Семь или восемь дней я по крупице собирала их, пока не набрала целую глубокую чашу. Только благодаря этой чаше пшеницы да старой коре дерева во дворе я смогла выжить.
Вспомнив те ужасные дни, она закрыла лицо руками и тихо, горько зарыдала.
Фу Тинъюнь отвернулась, её ресницы стали влажными.
Находясь под защитой Чжао Лина, она сама едва избежала смерти, что уж говорить о Юйвэй.
От этой мысли в её душе снова разлилось тепло.
Чжао Лин…
- Не успевшая повязать волосы / Мэйёу люйтоу (没有留头 / méiyǒu liútóu) — традиционное обозначение совсем юной служанки, не достигшей возраста совершеннолетия (обычно 15 лет), когда девочкам впервые укладывали волосы во взрослую прическу.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
