Фу Тинъюнь вспомнила, сколь безмолвны были Ханьянь и Люэ, когда мамушка Чэнь с остальными поила её ядом.
Они были последними, кто прислуживал госпоже, и знали всю подлинную подоплёку происходившего. Если самой госпоже надлежало «скончаться от болезни», разве мамушка Чэнь пощадила бы Ханьянь и Люэ?
Прежде Фу Тинъюнь беспокоилась о их участи, но цеплялась за надежду, что Чжао Лин, помня о несчастьях собственной матери, искренне ненавидел жестокость к сиротам и беззащитным. Если бы мамушка Чэнь замыслила зло против служанок на его глазах, он непременно заступился бы за них. Теша себя этой иллюзией, она закрывала глаза на очевидное. Но теперь… Похоже, когда Чжао Лин явился в обитель, Ханьянь и Люэ уже были убиты мамушкой Чэнь. Именно поэтому он пришел в такую ярость, увидав, как её силой поят отваром, и уничтожил мамушку Чэнь и её приспешниц.
Вот почему наставницы Гохуэй и Гочжи уцелели, а домашние, узнав, что её спасли, впали в такую панику. Что до гибели мамушки Чэнь и остальных, у семьи Фу не оставалось иного выхода, кроме как пустить слух, будто обитель Биюнь разграбили бунтовщики. Иначе из-за смерти стольких людей неизбежно вмешались бы уездные власти…
Чжао Лин… Чжао Лин… Если бы не он, она давно превратилась бы в невинно убиенный дух!
Фу Тинъюнь мысленно произнесла его имя.
Он не стал рассказывать ей правду лишь потому, что боялся её ранить.
В любой миг он прежде всего думал о ней.
Фу Тинъюнь не удержалась от слез.
И Ханьянь, и Люэ, и даже погибшие Чжелю с Цзяньцао — все они сгинули лишь потому, что служили ей. За что им выпала столь неправедная доля?
При этой мысли Фу Тинъюнь стиснула зубы от гнева.
Во всём виновен Цзо Цзюньцзе!
Если бы не он, разве погибли бы Чжелю и остальные? Если бы не он, разве сгинули бы Ханьянь и Люэ?
Она повернулась к Юйвэй и спросила:
— Кто помогал тебе укладывать мои сундуки?
Юйвэй ничком припала к полу, уткнувшись лбом в холодный кирпич, и её тело дрожало, точно увядающий лист на осеннем ветру.
— Мосян из покоев Старшей молодой госпожи! — пролепетала она сквозь слезы.
— Что ты сказала? — Фу Тинъюнь не верила своим ушам.
Мосян, прислуживавшая жене старшего двоюродного брата, прежде была младшей служанкой в покоях самой Фу Тинъюнь. Девушка отличалась не только красотой, но и редким талантом к грамоте: там, где другим требовался целый день для заучивания сутры, она запоминала всё за какой-то час. Старшая молодая госпожа, вынужденная часто переписывать священные тексты, специально испросила её у матери Фу Тинъюнь и дала ей имя Мосян. Когда девушка только попала в дом, ей было от силы лет восемь или девять, и за ней присматривала Юйвэй, отчего они сблизились словно родные сестры. Со временем Мосян научилась слагать изящные стихи и обрела некоторую известность среди челяди: на праздники, свадьбы и поминки слуги часто просили её написать поздравительные парные надписи или надгробные плачи. Постепенно в ней проявилась гордыня, она перестала общаться с простыми дворовыми. Фу Тинъюнь пусть и не одобряла подобного нрава, но, видя, что к Юйвэй та относится с прежним искренним теплом, однажды даже заступилась за нее перед Шестой тетушкой, когда та бранила девушку.
Фу Тинъюнь вспыхнула от гнева и требовательно произнесла:
— Откуда тебе известно, что это она? Если так, почему ты молчала тогда? Понимаешь ли ты, что, покрывая её одну, ты погубила столько душ?!
— Я не знала тогда! — зарыдала Юйвэй. — Правда не знала! Мы были близки, но я бы не стала закрывать глаза на преступление! Случись такая беда, под ударом оказались бы все служанки госпожи. Даже желай я защитить её, я бы не смогла смотреть, как Чжелю и Цзяньцао, с которыми мы годы жили под одной крышей, напрасно принимают напраслину и гибель! — Девушка захлебывалась слезами: — Я помнила, что она служит при Старшей молодой госпоже, а Цзо Цзюньцзе — родной брат Старшей молодой госпожи. Вернувшись в Хуаинь, я даже не дерзнула искать её. Лишь позже, разыскав сестру Итун, я узнала, что Мосян повесилась, будучи уже на пятом месяце беременности… И только тогда до меня дошло! Одно время она неизвестно у кого училась живописи и каждый день ходила невероятно счастливая. Тот образ Гуаньинь, что я вышивала для Старшей молодой госпожи, нарисовала именно она. Мосян умоляла меня никому не говорить, жалуясь, будто служанки в доме и без того завидуют её стихам, а узнав, что кто-то учит её живописи, и вовсе сожрут с потрохами. Я пыталась выведать, кто её учитель, но она молчала как рабыня. В то время вокруг неё всё крутился Восьмой молодой господин из четвертой ветви семьи, и я подумала на него. Я даже предостерегала её, что Четвертая госпожа умна и строга, а Восьмой молодой господин слаб духом, так что если у неё есть замыслы, лучше открыться госпоже, иначе, когда Четвертая госпожа всё узнает, молодой господин её не защитит. К тому же она прислуживает вдове — Старшей молодой госпоже, и Старшая госпожа этого так не оставит. Но Мосян лишь презрительно фыркнула и сказала, что Восьмой молодой господин способен лишь дурить неграмотных девчонок, а если хочет поэтических радостей, пусть сначала выучит наизусть «Стихи тысячи поэтов».
— Я знала её любовь к образованным людям, поэтому успокоилась, решив расспросить её попозже. Но затем последовал обряд совершеннолетия госпожи, а там и письмо из дома Юй о согласовании даты свадьбы… Мы закрутились и мне стало не до неё. Теперь я понимаю: тем человеком был Цзо Цзюньцзе! Кроме него, никто не мог свободно входить и выходить из покоев Старшей молодой госпожи. Да и Мосян обычно заходила к нам ненадолго, а за несколько дней до беды дважды прибегала ко мне перед самым закатом, когда мы с Чжелю спешили убрать в сундуки высушенные на солнце наряды и постельное белье госпожи. Один раз белье госпожи не успели сложить, и оно лежало на кровати, а Мосян болтала с нами и помогала его складывать. В другой раз я отчетливо помню, что закрыла сундук с нарядами госпожи, а повернувшись, увидела его открытым. Я списала это на усталость и не придала значения… Рукодельничать она не умела, а вот рисовать умела прекрасно. Это точно была её рука!
Лицо Юйвэй потемнело от пережитого ужаса.
— А от сестры Итун, которая считала меня погибшей и хотела очистить имя госпожи и служанок, я узнала, что она тайком разузнавала про Цзо Цзюньцзе. Выяснилось, что смерть Мосян скрыла сама Старшая молодая госпожа, и она же предупредила Цзо Цзюньцзе, даровав ему побег! Из-за этого Старшая госпожа теперь крайне недовольна Старшей молодой госпожой. Под предлогом бедствий она сменила всех слуг при ней, а её саму заставила переселиться в павильон Тинсян во внутреннем саду, запретив без нужды ходить по усадьбе, дабы не пугать господ и детей.
Сказав это, Юйвэй стала истово бить лбом об пол:
— Госпожа! Я знаю, это всё моя вина! Умри я хоть тысячу, хоть десять тысяч раз, мне не искупить своей ошибки! Но если я умру, правда о госпоже навсегда останется погребенной. Я должна жить, должна добраться до столицы, найти ваших родителей и всё им рассказать. И даже если они промолчат, я отправлюсь к Чжелю и остальным, чтобы молить их о прощении… — Она подняла голову; её бледный лоб был разбит в кровь. — Но у меня нет ни документов, ни подорожной грамоты — луиня. Не пройду я и сотни ли, как меня схватят как беглую рабыню и отправят в уездный ямэнь. Мне оставалось лишь скитаться возле этой почтовой станции в надежде встретить доброго человека, который купит меня и увезет в столицу. Но прошел почти год… Те немногие добрые люди, кого я встречала, либо не имели возможностей взять меня в столицу и лишь подавали мне медяков на пропитание, либо начинали расспрашивать и улавливали нестыковки, подозревая во мне беглую служанку. А большинство лишь зарилось на мою внешность. На мне лежит тяжкий грех, и ради встречи с господином и госпожой я не боюсь ничего. Но я боялась, что, уступив им, окажусь лишь обманутой и стану второй Мосян… Госпожа! — Юйвэй, глядя на богато одетую Фу Тинъюнь, не смела спросить о её судьбе. Кровь со лба струилась по её щеке. — Поедем в столицу! Я расскажу всё господину и госпоже! Узнав, что вы невинны, они заступятся за вас! Цзо Цзюньцзе оклеветал нас, он поступил подло, так к чему нам хранить верность и честь? Мы тоже можем обвинить его! — Ее лицо исказилось от ярости. — Я даже перед смертью укушу этого Цзо Цзюньцзе!
— Хорошо, мы едем в столицу! — Фу Тинъюнь поднялась. Её лицо было ледяным, подбородок чуть приподнят, а вся фигура исполнилась строгой и исполненной достоинства величия, которое невозможно было проигнорировать. — Даже если Цзо Цзюньцзе мертв, я найду его труп!
От этих твердых, чеканных слов сердце Юйвэй трепетно сжалось.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
