Что же тогда делать с погибшими Чжэлю и Цзяньцао?
Как быть с Юйвэй, вынесшей столько страданий?
Как быть со сбежавшим Цзо Цзюньцзе?
И как быть с женой старшего двоюродного брата, что позволила Цзо Цзюньцзе бежать?
Нет, нет и нет!
Фу Тинъюнь мысленно кричала от несправедливости.
Иные вещи со временем сглаживаются в памяти, но другие — с течением лет лишь обретают всё большую четкость.
Она сжала руку молодой госпожи Фу:
— Невестка! Чжэлю и остальные вошли в наш дом, когда им было по восемь лет, а в десять их отрядили служить в мои покои. Я тогда больше всего любила паровые булочки в форме персиков, что готовила стряпуха из рода Хуан: белоснежные, с кулачок, вылепленные точь-точь как сочные плоды, с алой точкой на верхушке. А внутри — нежная начинка из овечьего молока с сахаром, сладкая, но не приторная, густая, но не тягучая. Матушка опасалась за мои зубы и запрещала есть их много. Я же при одном воспоминании о них исходила слюной. Одной суровой зимой, когда земля укрылась глубоким снегом, бабушка давала пир в честь супруги уполномоченного по делам образования провинции Шэньси. Я мечтала о тех булочках и всё крутилась на кане, не в силах уснуть. Чжэлю, поводя своими черными глазами-бусинами, шепнула мне, будто ей нужно выйти по нужде, а сама прокралась на кухню и стянула блюдце с персиковыми булочками. Из-за лютого мороза, боясь, что они остынут, она прижала их прямо к груди и сожгла себе кожу докрасна…
— Я была вне себя от радости, затащила Чжэлю под одеяло, и мы вместе уплетали эти булочки.
— А на следующее утро в доме поднялся переполох.
— Для супруги чиновника подавали драгоценный сервиз из сине-белого фарфора, и на нем не досчитались одного блюдца.
— Старшая тетка велела мамушке Чэнь учинить строгое разбирательство.
— И вот мы с Чжэлю глубокой ночью накинули белые хлопковые халаты моей кормилицы и подбросили блюдце под окно старшей тетушки.
— Дело тогда быстро замяли.
— А мы с Чжэлю потом еще долго тихонько смеялись, вспоминая ту ночь.
— Цзяньцао, по сравнению с ней, была немного неповоротливой. Всякую тяжелую работу — сходить летом в ледник за льдом, отворить ворота глубокой ночью или дежурить в праздники — все сваливали на неё. Но на праздник Середины осени, когда мы с Седьмой сестрой смотрели, как слуги развешивают фонари, стоявшие рядом козлы внезапно рухнули. Цзяньцао оттолкнула меня, а сама оказалась прижата тяжестью так, что не могла шевельнуться, но всё равно кривила губы в улыбке и спрашивала, не ушиблась ли я…
— Невестка, — пальцы Фу Тинъюнь, сжимавшие руку невестки, побелели, — для других они были лишь ничтожными служанками, строчками в хозяйственных книгах, но для меня они были подругами детских лет, верными спутницами. Без них не было бы и меня. Другие могут забыть, но я не могу! Другие могут не требовать ответа, но я спрошу со сполна!
Глаза молодой госпожи Фу увлажнились, а Юйвэй за её спиной уже тихо всхлипывала, зажав рот ладонью.
— Невестка, — молила Фу Тинъюнь, — позвольте мне лишь раз увидеть матушку! Я только хочу успокоить её сердце, чтобы она знала, что я жива, я не посрамила её наставлений и никогда не совершала ничего, что могло бы запятнать предков рода Фу…
— Это… — молодая госпожа Фу явно колебалась.
Заметив её слабину, Фу Тинъюнь обрадовалась и поспешно добавила:
— Невестка, не беспокойтесь. Увидев матушку, я буду говорить только о хорошем и ни за что не расстрою её. Если матушка захочет видеть меня снова, я буду приходить лишь в те часы, когда отца нет дома.
Молодая госпожа Фу поджала губы, на её лице отразилась мучительная борьба.
Видя это, Фу Тинъюнь опустилась перед ней на колени:
— Невестка…
Молодая госпожа Фу в испуге опустилась на колени следом:
— Что ты, встань! Скорее встань!
— Если вы не согласитесь, я не поднимусь, — произнесла Фу Тинъюнь, и слезы неудержимо покатились по её щекам. — С тех пор как мы разлучились в обители Биюнь я больше не видела матушку. Матушка слегла от тоски по мне, и в этом моя нечестивость. Ныне я знаю, что матушка больна, но не могу ухаживать у её ложа — это неуважение. Потеряв и честь, и уважение к родителям, с каким лицом мне жить на этом свете…
Молодая госпожа Фу совсем растерялась:
— Встань же, встань скорее!
Но во взгляде Фу Тинъюнь читалась непреклонность:
— Если невестка не согласится, я не поднимусь.
— Ты… — молодая госпожа Фу беспомощно вздохнула: — Ладно! Я отведу тебя к свекрови!
Фу Тинъюнь просияла, поднялась и поклонилась невестке:
— Вашу великую милость я не забуду до конца своих дней.
Но молодая госпожа Фу лишь горько улыбнулась и еще раз строго напомнила:
— Ты должна сдержать свое слово.
Фу Тинъюнь непрестанно кивала:
— Я не стану ставить невестку в неловкое положение…
Едва она успела договорить, как из сеней раздался громкий треск — кто-то с силой распахнул тяжелые створки дверей.
Все находившиеся в комнате невольно повернулись на шум.
Яркий дневной свет, лившийся из открытых дверей, заслоняла высокая фигура вошедшего, отчего трудно было разглядеть его лицо. Однако чиновничий халат темно-зеленого цвета с вышитым по подолу морским узором и черные парадные сапоги сразу выдавали его положение.
— Отец… — пролепетала Фу Тинъюнь, ошеломленно смотря, как человек шаг за шагом приближается к ней.
Из-за дверного косяка показалось перепуганное лицо служанки Дунгу, виновато смотревшей на молодую госпожу Фу.
Молодая госпожа Фу качнула головой, давая понять, что не винит её, а затем тихо вздохнула про себя и стала осторожно отступать назад, словно пытаясь держаться подальше от опасности.
Но, как назло, тяжелый взгляд вошедшего упал именно на неё.
— Разве я не говорил тебе? — раздался в зале подобно раскату грома гневный голос. — Я лишь скромный столичный чиновник пятого ранга. Если кто-то приходит с прошением, достаточно подать чай да вручить два ляна серебра на дорожные расходы — тем и ограничить вежливость. Ты же пропустила мои слова мимо ушей и принимаешь гостей в доме! Ты что же, вознамерилась пойти против воли свекра?!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
