Помывшись и переодевшись в чистый, опрятный халат из тонкого лунно-белого полотна, окутанный легким ароматом древесины нанму, Чжао Лин уселся со скрещенными ногами на кан у окна. Он поднял стоящую под рукой чашку, от которой шел пар, и сделал маленький глоток.
Густой, глубокий аромат чая Тегуаньинь мгновенно заполнил его рот.
Чжао Лин перевел дыхание с глубоким вздохом облегчения. Посмотрев на жену, лениво свернувшуюся среди подушек напротив, он невольно расплылся в довольной, исполненной умиротворения улыбке.
Фу Тинъюнь, глядя на него, поджала губы и улыбнулась в ответ.
Его глаза сияли чистотой и ясностью, взгляд был полон глубокой нежности и внимания. В его зрачках она словно видела собственное отражение.
Сердце Чжао Лина трепетно дрогнуло.
Наклонившись через столик, стоявший на кане, он поцеловал ее в щеку и, взяв за руку, крепко сжал ее ладонь в своей. Его голос звучал так мягко, словно весенний ветерок, пробегающий по вершинам деревьев:
— Как ты себя чувствовала эти дни?
Он только что вернулся с ночного дежурства во дворце.
— Все очень хорошо, — ответила Фу Тинъюнь. На этот раз она не стала, как обычно, ворчать, что он сжимает ее руку слишком сильно, а лишь приподняла его ладонь и нежно прикоснулась к ней губами.
Эта кроткая нежность заставила сердце Чжао Лина забиться частой дробью. На мгновение ему показалось, будто он грезит наяву.
Однако по натуре он был человеком хладнокровным и рассудительным. Слегка сдержав эмоции, он спросил серьезным тоном:
— Что-то произошло?
— Ничего! — Фу Тинъюнь, склонив голову набок, лукаво взглянула на него. В ее живом, задорном выражении лица проскальзывала озорная хитринка. — Мне просто захотелось получше тебя рассмотреть! — Под конец она заговорила с капризной нежностью, а в ее взгляде промелькнула страстная привязанность, удерживать которую она была уже не в силах.
Чжао Лину стало немного не по себе.
Он, разумеется, знал, что его А-Юнь любит его. Но она всегда отличалась умением держать себя в руках. В этот же миг она будто… будто совсем потеряла контроль над чувствами, и вся ее нежность неудержимым потоком вырвалась наружу.
Без причины человек не меняется так резко… К тому же в глубине души Чжао Лина все еще таилась смутная тревога: он опасался, как бы родня из дома Фу не попыталась повлиять на нее через чувства к матери…
Подумав об этом, он перебрался ближе к Фу Тинъюнь и, с улыбкой наклонившись, подставил свое лицо прямо к ее глазам:
— Вот, я прямо перед тобой, смотри сколько душе угодно.
Глядя на его улыбающиеся глаза, исполненный ласки взгляд и шутливый вид, Фу Тинъюнь внезапно ощутила укол в сердце, и из ее глаз непроизвольно покатились слезы.
— Что с тобой? Что случилось? — Еще мгновение назад все было хорошо, и вдруг такая перемена! Чжао Лин в испуге поспешно сгреб Фу Тинъюнь в объятия: — Милая моя, не плачь, не плачь! Что бы ни стряслось, я рядом! Наньнань… — Он ласково баюкал её.
Но от его слов сердце ее заныло еще сильнее, и она, обняв его за шею, дала волю слезам.
Чжао Лин больше ни о чем не спрашивал. Он лишь тихо гладил ее по спине, время от времени целовал в виски и лоб и шептал ласковые утешения… Под его нежными прикосновениями Фу Тинъюнь постепенно успокоилась.
Вскинув на него налитые слезами, припухшие, словно грецкие орехи, глаза, она спросила, всхлипывая:
— Ты рисковал впасть в немилость у Государя и отказался от похода в Гуйчжоу — не из-за меня ли?
Чжао Лин замер в изумлении.
Фу Тинъюнь укоризненно продолжила:
— На днях приходил господин Чжао. Он всё мне рассказала! Сказал, будто кто-то предложил отозвать Инчуань-хоу и главнокомандующего Ляодуна в столицу и назначить их командующими в Пять главных военных управлений. Государь остался этим недоволен. Как раз в ту ночь ты дежурил во дворце, и Император между делом спросил твоего мнения. А ты ответил: «Чем отзывать двух беспримерных полководцев в столицу, лучше поменять их местами на постах». Глаза Императора тогда вспыхнули, и именно после этого господин Чжао пришел к тебе за советом! Теперь же в Гуйчжоу подняли мятеж инородцы, и Государь вознамерился назначить Лунпин-хоу Ли Тона генералом, умиротворяющим варваров, для похода в Гуйчжоу. Император с воодушевлением предложил тебе отправиться вместе с ним, а ты отказался, сославшись на нехватку таланта и скудость добродетели… — Дойдя до этого места, она не удержалась и слегка ударила Чжао Лина кулачком по плечу: — Благо Государь великодушен и способен вместить в своем сердце целое государство! Будь на его месте кто другой, твоя голова давно слетела бы с плеч, ты хоть понимаешь это? — Слезы вновь хлынули из ее глаз ручьем.
— Ну что ты, ничего подобного не было, — Чжао Лин поспешно вытер ее слезы и мягко произнес: — Я знаю характер Государя. Он не станет принимать такую мелочь близко к сердцу, ведь в его помыслах — лишь благо государства и народа. Иначе он не выразил бы недовольства, когда кто-то из придворных, опасаясь правила «птицы подстрелены — лук убран»1, предложил отозвать отличившихся в боях Инчуань-хоу и Не Фу в столицу. Да и я не осмелился бы вежливо отказаться от похода в Гуйчжоу…
Еще недавно он говорил, что хочет вернуться в Сиань, но спустя всего пару месяцев изменил намерение. Фу Тинъюнь не могла найти иной причины для этого, кроме своей беременности и отсутствия старших родственников, которые могли бы присмотреть за ней.
Иначе Чжао Лин не проявлял бы такой чрезмерной заботы и внимания ко всему, что касалось ее будущего родоразрешения.
Господин Чжао также поведал, что Император, услышав отказ, был глубоко разочарован и даже тихо сказал: «Неужели Правителю Поднебесной не хватает добродетели, раз преданные слуги не желают следовать за Ним?»
Тогда от этих слов Фу Тинъюнь бросило в холодный пот.
И теперь, видя беспечное отношение Чжао Лина, она поняла, что господин Чжао вовсе не сгущал краски.
Фу Тинъюнь пересказала мужу сказанные Императором слова.
Чжао Лин на мгновение замешкался:
— Государь действительно такое сказал? Ляньшэн ныне служит главным управителем дворца Цяньцин и каждый день находится подле Государя. Если бы произошло нечто подобное, разве он не подал бы мне знак? — С этими словами выражение его лица смягчилось, и он с улыбкой успокоил ее: — Должно быть, господин Чжао лишь истолковал волю Государя по-своему, чтобы вынудить тебя повлиять на меня!
Но даже если так, событие это было из ряда вон выходящим! Почему же он ни капли не принимает его всерьез?
— И ты еще смеешь так говорить! — упрекнула его Фу Тинъюнь. — Неужто тот же Мо И и остальные не знают характера Императора? Отчего же они один за другим приходили убеждать тебя?
- «Птицы подстрелены — лук убран» (飞鸟尽，良弓藏 / fēi niǎo jìn, liáng gōng cáng) — известная китайская идиома из «Исторических записок» Сыма Цяня. Означает жестокую политическую практичность: когда враг побежден, от заслуженных полководцев и соратников избавляются за ненадобностью.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
