Горько усмехнувшись, она быстрыми шагами подошла к Фу Тинъюнь, присела в поклоне, чинно произнесла «Госпожа Чжао» и представилась:
— Служанка состоит при госпоже Юй. Видя, что вы изволите беседовать, не смела сразу подойти с приветствием… — С этими словами она снова поклонилась и строго крикнула вознице: — Чего сидишь? Живо слезай вниз помогать переносить деревья!
В её словах звучало не только оправдание, но и желание загладить вину и даже заискивание.
Не только возница рода Юй, но и старшая служанка госпожи У округлили глаза от изумления.
Фу Тинъюнь показалось, что лицо мамушки Шу ей знакомо, но она не могла вспомнить, где её видела, пока та не подошла ближе.
У неё и без того было скверное впечатление о семье Юй, а поведение возницы лишь усилило презрение. Однако, раз люди из рода Юй готовы бесплатно потрудиться, отказываться она не стала.
Фу Тинъюнь сухо кивнула мамушке Шу, велела Чжэну Третьему: «Проследи», а затем повернулась к служанке госпожи У:
— С дороги устала, так что позже зайду выразить почтение госпоже У, — и с ребёнком на руках прошла в дом.
Старшая служанка госпожи У от изумления долго не могла вымолвить ни слова и наконец проговорила:
— Мамушка Шу, вы… вы тоже знакомы с госпожой Чжао?!
— Случилось знать, — Мамушка Шу за долгие годы службы у госпожи Юй привыкла к почтению, отчего такое холодное отношение отозвалось у неё досадой на душе, но показать вид она не смела и лишь отстранённо поддерживала разговор со служанкой госпожи У.
Чжэна Третьего давно коробила заносчивость возницы рода Юй, а теперь, получив полное право командовать им, он и не думал проявлять мягкость.
То он говорил: «Служанки из дома У — женщины хрупкие, а деревья тяжёлые, уронят — беда будет, подсоби-ка, брат!», заставляя его тащить горшок в дом; то заявлял: «Здесь с запада солнце печёт, а деревья через пару дней пересаживать, засохнут — госпожа с меня спросит, перенеси-ка на восточную сторону, брат!»; то упрекал: «Тут слишком близко к проходу, побежит служанка да пнёт горшок — подними-ка да поставь у стены!»… Возница бегал взад-вперёд, измотавшись как собака, и про себя беспрестанно проклинал всё на свете.
«Что ж ты прямо не скажешь, к чему так изгаляться над человеком!»
В конце концов возница рода Юй махнул рукой:
— С меня хватит!
И повернулся к выходу.
Чжэн Третий посчитал урок достаточным, усмехнулся и крикнул ему вослед:
— Эй, бросишь горшок прямо на дороге, а если кто разобьёт — с кого мне убытки спрашивать?
Возница от ярости замер, но сдержался, ничего не ответил и вне себя от гнева выскочил за ворота дома Чжао к мамушке Шу.
Мамушка Шу и сама была не в духе, но, немного подумав, произнесла:
— Ладно, они и сами всё перенесли, возвращаемся! — и не добавила больше ни слова упрёка.
Возница опешил.
Мамушка Шу, поддерживаемая служанкой, поднялась в экипаж.
Одна из молоденьких служанок, только-только вошедшая в возраст укладки волос, с робким видом взглянула на это, её глаза блеснули, после чего она опустила голову и, дождавшись, пока все усядутся, осторожно присела на самом краю запятков.
Вернувшись в усадьбу Юй, мамушка Шу обо всём поведала госпоже Юй.
Госпожа Юй же ответила с полным равнодушием:
— Подумаешь, какой-то возница! Претерпеть немного ради хозяев — экая невидаль! — И с удовольствием добавила: — В этом доме лишь ты одна меня по-настоящему понимаешь!
Мамушке Шу было обидно за госпожу Юй; она считала, что раз молодая госпожа Фу не помнит добра, так и бог с ней — достаточно при встрече просто кивнуть головой ради приличия, к чему так унижаться? Но услышав слова госпожи Юй, она не решилась высказать свои мысли.
Госпожа Юй, разумеется, понимала чувства мамушки Шу и откровенно пояснила:
— Срубить голову — дело одной секунды. Но если наступит день, когда на Депу подадут жалобу императору, всё, что я делаю сегодня, послужит доказательством нашего искреннего стремления искупить вину перед Фу Тинъюнь, и, быть может, благодаря этому нам удастся спасти дело.
— Госпожа! — Мамушка Шу была поражена и обрадована, с восхищением взглянув на госпожу Юй.
Госпожа Юй слегка улыбнулась:
— Ну полно, не будем больше об этом. Я помню, в моей кладовой хранится корень столетнего дикого женьшеня. Передай управляющим в Нанкине, пусть привезут его сюда. Случись какие трудности при родах у наложницы У — пригодится для поддержания сил.
Мамушка Шу замялась:
— Но ведь этот корень берегли для вас самой…
Госпожа Юй взмахнула рукой, перебивая её:
— Без внука прожить хоть сто лет — одна лишь обуза. А с внуком, когда придёт черёд предстать перед предками, будет кому носить траур, и я уйду с чистой душой. — Она не желала говорить о смерти и перевела разговор: — А как невестка Фань относится к наложнице У в эти дни?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
