Сианьская управа, будучи столицей провинции Шаньси и древней венценосной столицей, отличалась высокими городскими стенами и величественными строениями, обладая особым, неповторимым масштабом.
Фу Тинъюнь крепко вцепилась в толстый канат, глядя, как силуэты Мо И и остальных, смотревших на нее снизу вверх, становятся все меньше и меньше.
— Госпожа, — Чжэн Саньнян, поднявшаяся первой, протянула ей руку, — осторожнее.
Фу Тинъюнь подняла голову и увидела Чжао Лина, стоявшего под сторожевой башней на городской стене.
Мягкий лунный свет тихо озарял его. Высокое здание башни заслоняло его стройную фигуру; половина его лица таилась в густой тени, а другая освещалась луной, отчего во всем его облике проступали неизъяснимый покой и одиночество.
Заметив, что Фу Тинъюнь смотрит на него, он слегка улыбнулся. Эта улыбка мгновенно рассеяла окружавшую его прохладу, придав чертам теплоты.
А-Сэнь подошел с маленьким Линчунем на руках:
— Госпожа, вы не ушиблись?
— Все в порядке! — Фу Тинъюнь улыбнулась ему. В свете луны ее улыбка напоминала распускающийся цветок таньхуа1 — пленительный, чистосердечный и изысканный.
Чжэн Саньнян невольно прошептала:
— Госпожа, до чего же вы красивы.
Стоявший рядом стражник уже терял терпение:
— Быстрее вы, не копошитесь! Если заметивший нас ночной патруль поднимет тревогу, нам всем несдобровать.
— Простите, простите! — Чжэн Саньнян с испугом приняла ребенка из рук А-Сэня и виновато поклонилась.
Когда Чжао Лин решил покинуть городок Линчунь, Фу Тинъюнь захотела забрать с собой и семью Чжэна Третьего: «За то, что они носили нам воду и стирали одежду, беженцы в городке уже считают их с нами заодно. Если мы уйдем, их ждет верная гибель. У меня еще остались кое-какие ценности, их хватит, чтобы оплатить проход в город и для них».
Узнав об этом, Чжэн Третий не помнил себя от благодарности. С покрасневшими глазами он потянул жену, намереваясь отбить перед Фу Тинъюнь земной поклон.
Фу Тинъюнь поспешно удержала Чжэн Саньнян:
— Если разобраться, это я вовлекла вас в неприятности.
— Не говорите так, госпожа! Если бы не вы, вся наша семья бы не выжила, — произнес Чжэн Третий. — Умений у меня нет, одна лишь топорная сила… — Он горько усмехнулся: — Да и та сохранилась лишь потому, что госпожа подала нам кусок хлеба. С этой великой добродетелью нам с женой не расплатиться за всю жизнь. А если не расплатится мой Линчунь, расплатятся его дети! Только скажите слово, госпожа — и я пойду за вас в огонь и в воду, не задумываясь.
Наблюдавший за этим Чжао Лин о чем-то задумался. В дороге он сказал Чжэну Третьему:
— Если вам некуда идти, лучше оставайтесь при госпоже Фу. По крайней мере, пока у нее есть кроха еды, вы не останетесь голодными.
Чжэн Третий без лишних слов прямо на полупути вознамерился признать ее своей госпожой.
«Разве это не выглядело бы как требование платы за благодеяние?»
— Не нужно этого! — Фу Тинъюнь замахала руками.
Чжао Лин не обратил на ее возражения внимания и обратился к Чжэну Третьему:
— Как войдем в Сианьскую управу, пусть управляющий Мо выступит свидетелем, а ты составишь договор тоукао2.
«Он требует с них письменное обязательство о личной зависимости!»
Фу Тинъюнь уже собралась возразить, но, встретив суровый взгляд Чжао Лина, вынуждена была проглотить готовые сорваться слова.
Чжэн Третий немедля согласился.
Когда они подходили к городу, стражники запросили непомерную плату — по тридцать лянов серебра с человека, посчитав даже младенца Линчуня, причем исключительно звонкой монетой. Мо И от возмущения едва не прыгал на месте, но Чжао Лин неизвестно откуда достал три «большие желтые рыбы»3 и передал страже. Глаза стражников вспыхнули жадным блеском, и они тут же подали знак на стену, чтобы спустили корзину.
Чжэн Саньнян до сих пор замирала от страха при мысли о тех золотых слитках, отданных страже. Если бы из-за нее они не смогли попасть в город, она не искупила бы своей вины и тысячей смертей.
Не смея произнести больше ни слова, она торопливо отошла в сторону, наблюдая, как стражники поочередно поднимают Мо И, Чжэна Третьего, Чэнь Шестого и Сяо У.
— Пошли! — В отличие от молчаливых Чжэна Третьего и А-Сэня, Мо И, Чэнь Шестой и Сяо У держались весьма непринужденно. — Нам нужно найти место и дождаться рассвета. Глухая ночь, в городе комендантский час. Если наткнемся на городской патруль, не оберемся хлопот.
Все промолчали и вслед за Мо И спустились со стены, направившись на запад. Несколько раз они оказывались совсем рядом с ночными патрулями, но Мо И каждый раз ловко уводил спутников в сторону. В конце концов они остановились по соседству с улицей, где царило оживление и звучала музыка:
— Подождите немного. Я гляну, удастся ли найти уголок, чтобы переодеться. В таком виде ночью еще куда ни шло, но днем мы сразу привлечем внимание — каждый поймет, что мы беженцы. А сейчас в Сианьской управе всех бродяг без разбора отправляют в Цзюлигоу.
Никто не возражал. Оставшись на месте, они смотрели, как Мо И вместе с Чэнем Шестым ушли на соседнюю улицу.
Фу Тинъюнь заметила, что на соседней улице большие красные фонари озаряли полнеба, а отовсюду доносился звонкий женский смех и шутливые речи. Видя такое оживление, она с удивлением спросила:
— На соседней улице у кого-то идет танхуэй4? Чье же это владение, раз они гуляют с таким размахом?
Чжао Лин стоял, заложив руки за спину, словно не слыша ее вопросов. А-Сэнь опустил голову, Сяо У беспокойно озирался по сторонам, а Чжэн Третий с огромным узлом за спиной держался в отдалении — никто не спешил отвечать.
В наступившей тишине манящие женские голоса с соседней улицы звучали еще отчетливее, подчеркивая безлюдье и пустынность этой темной переулочной улочки.
Видя, что все игнорируют вопрос Фу Тинъюнь, и опасаясь, что та обидится, Чжэн Саньнян с улыбкой заговорила:
— Сиань не даром главный город Шаньси! Только знатные дома могут устроить такой танхуэй и привезти столько гостей. У нас в уезде даже на день рождения главы уезда не бывало такого размаха.
— Что за вздор ты несешь! — У Чжэна Третьего аж пот выступил на лбу, и он грозно шикнул на жену: — Госпожа изволит говорить, а ты куда лезешь со своими речами!
Чжэн Саньнян испуганно сжалась.
— Мы просто беседуем от нечего делать, к чему такая строгость, — с улыбкой вступилась Фу Тинъюнь. — Смотрите, не разбудите ребенка.
Чжэн Третий виновато улыбнулся.
Чжао Лин неожиданно произнес:
— Пройдем вперед на несколько шагов. Стоя у самого устья улицы, мы слишком заметны для ночного патруля.
Сяо У торопливо подхватил: «Слушаюсь», и вся группа отступила назад шагов на двадцать.
Вскоре вернулись Мо И и Чэнь Шестой.
— Готово! — с довольным видом сообщил Мо И. — Идите за мной.
Он провел их на другую улицу и повернул в узкий переулок, приведя к глухому, запущенному дворику.
Во дворе находился небольшой флигель.
Фу Тинъюнь и Чжэн Саньнян первым делом отправились туда переодеться, а за ними — Чжао Лин и остальные.
Когда все приготовления были завершены, на востоке проклюнулся первый луч рассвета.
Спутники покинули двор.
- Таньхуа / Цветок таньхуа (昙花 / tánhuā) — эпифиллум (селеницереус), знаменитый цветущий исключительно ночью белоснежный цветок, символ редкой, благородной и утонченной красоты.
↩︎ - Договор тоукао / Тоукао вэньшу (投靠文书 / tóukào wénshū) — официальный документ в традиционном Китае, по которому обедневший человек или семья добровольно отдавали себя в подчинение и личную зависимость знатному или богатому покровителю в обмен на защиту и пропитание.
↩︎ - «Большие желтые рыбы» / Да хуанюй (大黄鱼 / dà huángyú) — обиходное название литых золотых слитков высокой пробы (обычно весом около 10 лянов / 312 граммов каждый).
↩︎ - Танхуэй / Частный домашний концерт (唱堂会 / chàng tánghuì) — традиция приглашать артистов, музыкантов и актеров для выступления во дворе богатого дома во время частного празднества. В данном контексте неопытная героиня ошибочно принимает развлечения веселого квартала красных фонарей за благородный праздник.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
