Прежде Чжао Лин тоже учил А-Сэня грамоте, но делал это от случая к случаю: какой иероглиф увидит, тот и объяснит. Запомнит мальчик — хорошо, не запомнит — и ладно. Не то что теперь, когда Фу Тинъюнь взялась за него всерьез, начиная со сборника «Стихи тысячи поэтов»: она не только заставляла его учить стихи наизусть, но и сделала ящик с песком, чтобы учить его каллиграфии.
А-Сэнь с гордостью проговорил:
— Я уже выучил семь стихотворений и учу восьмое!
За два месяца, занимаясь лишь в свободное время, он научился читать и писать семь стихотворений, так что его гордость была вполне понятна.
Чжао Лин с улыбкой посмотрел на него и с одобрением кивнул:
— Прочти-ка мне!
А-Сэнь радостно откликнулся, выпрямился и громко задекламировал:
— «Облака легки, дует свежий ветерок, близится полдень, мимо цветов и ив иду к реке… Люди не ведают радости моей душевной и думают, будто я предаюсь забавам, словно юнец…»1
Сидевшая подле Фу Тинъюнь была не в духе.
С тех пор как они покинули Сианьскую управу, Чжао Лин немного изменился.
Но если бы ее попросили объяснить, что именно изменилось, она не смогла бы ответить.
К примеру, только что он вошел без стука. До выезда из Сиани он никогда бы так не поступил. А теперь, когда она сделала ему замечание, он лишь легкомысленно отмахнулся и как ни в чем не бывало уселся рядом с ней.
Раньше было лучше.
Прежде он хоть и ходил с суровым лицом, но держался с ней сдержанно и строго соблюдал приличия, не позволяя себе ни малейшей вольности…
Мысль промелькнула, и на нее снизошло озарение.
Да, именно это чувство!
Раньше он относился к ней с почтением и сдержанностью, а теперь в его поведении сквозила некоторая бесцеремонность.
Опасаясь нападения беженцев, они мчались день и ночь без отдыха. Повозку так трясло, что у Фу Тинъюнь все внутри переворачивалось. Чжэн Саньнян с малышом Линьчунем на руках тоже приходилось несладко: ребенок плакал всю дорогу, а мать напрасно пыталась его успокоить. Слушая этот плач, Фу Тинъюнь сжимала сердце от боли и страха за ребенка, даже пожалев, что взяла супругов Чжэн в Чжанъе. К счастью, А-Сэнь достал сладость, иначе Линьчунь и вовсе сорвал бы голос.
Лишь миновав уезд Мэйсянь, они наконец убавили ход и в полдень остановились на отдых у дороги.
Она лежала в повозке совершенно разбитая, не в силах шевельнуть и пальцем. Она велела Чжэн Саньнян не беспокоиться о ней, а унести Линьчуня погулять:
— …Даже взрослым тяжело вынести такой путь, что уж говорить о ребенке!
Чжэн Саньнян со слезами на глазах повиновалась и унесла дитя.
Она прикрыла глаза, надеясь немного отдохнуть, но тут Чжао Лин приподнял занавеску и подал ей пиалу со сладкой водой.
Тогда она не придала этому значения и на глазах у Чжао Лина осушила ее до дна. А затем… ей потребовалось отлучиться. Чжао Лин же все стоял рядом и расспрашивал, не неможется ли ей. Ей пришлось смущенно уклоняться от ответов, пока, не в силах больше терпеть, она не пробормотала, что хочет выйти подышать свежим воздухом.
Чжао Лин спрыгнул с повозки.
Она перевела дух и, превозмогая ломоту в теле, медленно поднялась.
Однако Чжао Лин остался стоять возле экипажа и протянул руку, чтобы помочь ей сойти…
А дальше началась путаница, и она даже не помнила, как вернулась в повозку.
Запомнилось лишь, как горело ее лицо… И еще — когда он помогал ей сойти, ее тело сводило судорога от усталости, она оступилась и прижалась к его плечу, почувствовав исходящий от него… приятный запах.
Теплый, согревающий, наводящий истому…
При этой мысли Фу Тинъюнь показалось, что ее щеки снова вспыхнули огнем.
Чжао Лин невнимательно слушал, как А-Сэнь декламирует стихи, краем глаза время от времени наблюдая за Фу Тинъюнь.
Сперва она по-детски надула губы, затем сонной грацией прислонилась к сундуку у кана и застыла в задумчивости.
Когда же он взглянул на нее снова, ее лицо пылало густым румянцем, а сама она смущенно прикусила алые губы. В этот миг она была невероятно похожа на пышно цветущий хайтан2 — прелестный и пленительный.
Он не удержался и тихо спросил:
— Что с тобой?
Эти слова прозвучали словно весенний гром, разбудивший красавицу.
Она вздрогнула от неожиданности и поспешно ответила:
— Ничего! Ничего! — В ее облике проскользнуло замешательство. Бегло бросив на него взгляд, она с чинным видом выпрямилась.
Чжао Лин мгновенно опечалился.
Он надеялся, что они станут ближе, но она, казалось, лишь отдалялась от него.
Прежде она всегда разговаривала с ним со светлой улыбкой, а теперь избегала его взгляда.
Отчего так?
Чжао Лин пришел в замешательство.
Фу Тинъюнь же испытывала неловкость.
Неужели он что-то заметил?
Тогда она крепко вцепилась в отворот его халата, и не крикни А-Сэнь громко: «Госпожа Фу!», она, чего доброго, прижалась бы к его груди.
Лишь благодаря оклику А-Сэня все решили, что от усталости у нее просто затекли ноги, и она не могла ступить, иначе невесть что бы подумали.
Позже он отдал ей свою новую меховую шубу… Хоть вещь была совершенно новой и неношеной, а укрываться ей было очень тепло, в повозке Фу Тинъюнь еще могла заставить себя не думать об этом. Но стоит сойти на землю и увидеть меховые тулупы Цзинь Юаньбао и остальных, как ее охватывает неловкость, и хочется забиться обратно в экипаж.
Она поспешно откашлялась, справляясь с чувствами. И как раз в этот миг А-Сэнь дошел до строки: «Смотрим друг на друга и не надоедим друг другу — только я и гора Цзинтин»… По непонятной причине лицо ее снова запылало, а сердце забилось чаще. Чтобы скрыть смущение, она невпопад спросила:
— Девятый господин в детстве тоже учился по сборнику «Стихи тысячи поэтов»?
Едва произнеся эти слова, она готова была укусить себя за язык.
Ведь начальное обучение любого ребенка из почтенной семьи начиналось именно с этой книги.
И действительно, Чжао Лин едва заметно кивнул и с улыбкой ответил:
— Верно. — Помолчав, он добавил: — Мой отец ушел из жизни, когда мне исполнилось шесть лет. Но сколько я себя помню, он любил сажать меня к себе на колени и учить грамоте. Он говорил: пусть люди пренебрегают поэзией ради сочинений эссе, они не знают, что успех эссе зависит от умения раскрыть тему, а мастерство раскрытия темы полностью кроется в изяществе и красоте парного слога. — На его лице появилось воспоминание о прошлом: — Помню, на его письменном столе лежал чжэньчжи3 из нефрита в форме Писю, гладкий и чистый. Когда учение мне надоедало, отец давал мне поиграть с ним. Однажды я разбил этот Писю, и тогда отец заменил его на другой — в форме оленя из нефрита, и снова отдавал его мне. Я в детстве думал, что все чжэньчжи делают только из нефрита…
Фу Тинъюнь была глубоко поражена.
Она впервые слышала, чтобы он так подробно рассказывал ей о своих родителях.
Судя по его тону, его отец тоже был ученым человеком.
- «Облака легки, дует свежий ветерок…» — начальные строки стихотворения «Встреча весны» (春日偶成) неоконфуцианского философа и поэта династии Сун по имени Чэн Хао (程颢).
↩︎ - Хайтан (海棠 / hǎitáng) — восточноазиатская яблоня (или айва китайская), символизирующая в китайской литературе и живописи женскую утонченность, застенчивость и юную красоту.
↩︎ - Чжэньчжи / Прижим для бумаги (镇纸 / zhènzhǐ) — традиционный тяжелый предмет (из нефрита, бронзы или дерева) на письменном столе китайского каллиграфа, которым прижимают тонкую рисовую бумагу или свиток во время письма. Писю (貔貅 / píxiū) — мифический благочестивый зверь в китайской мифологии с телом льва и крыльями дракона, считавшийся сильным талисманом, привлекающим богатство и отпугивающим злых духов.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
