Прошлой ночью Ли Цзиньхэ не сомкнул глаз до самого рассвета и наконец изготовил тушь из той сажи, что выжгла Чжэньнян. Ему не терпелось узнать, каково выйдет качество, и потому под конец он ещё и осторожно подсушил тушь на слабом огне.
— Управляющий, давайте пробовать тушь, — сказал Ли Цзиньхэ главному управляющему Шао, который провозился с ним бок о бок всю ночь.
— Хорошо, — кивнул тот.
Он бережно достал тушечницу. Это была настоящая тушечница из Лунвэя. Сначала он дохнул на неё, так что по поверхности легла влажная дымка, затем капнул несколько капель чистой воды.
Ли Цзиньхэ двумя пальцами зажал брусок туши и осторожно начал его растирать.
— В этой туши много клея, да и сама она совсем свежая. Боюсь, тушь будет сходить медленно, — заметил управляющий Шао.
— Ничего страшного, с новой тушью так всегда, — ответил Ли Цзиньхэ. — Ты только следи за временем, потом можно будет сравнить с нашими прежними сортами.
— Угу, — кивнул управляющий Шао.
Немного погодя тушь начала расходиться мягко и ровно. Ли Цзиньхэ взял заранее приготовленные кисть и бумагу и сперва вывел несколько волнистых линий. На начале линии тушь была черна, как лак, а к концу мазка вдруг проступил живой блеск. Из-за переходов в насыщенности туши вся волнистая линия казалась почти объёмной.
Потом он написал несколько иероглифов, и цвет туши показал себя ничуть не хуже.
— Хорошая тушь! — воскликнул управляющий Шао, и на лице его вспыхнула радость.
— Идём, покажем Седьмой невестке, — Ли Цзиньхэ тоже не скрывал возбуждения и даже хлопнул ладонью по столу.
Оба поспешно взяли тушь и тушечницу, выбежали из тушечной мастерской и через задние двери направились прямо в главный дом.
— Тушь готова? Ну как? — Седьмая госпожа как раз только поднялась и пила чай в зале. Услышав, что Девятый брат и управляющий просят аудиенции, она сразу поняла, в чём дело, и сама шагнула им навстречу, не скрывая тревожного нетерпения.
— Седьмая невестка сама посмотрит — сама всё и поймёт, — сказал Ли Цзиньхэ, подавая ей брусок туши и лист бумаги с пробными мазками.
Выросшая в семье мастеров-тушечников, Седьмая госпожа, разумеется, разбиралась в туши превосходно. Она внимательно посмотрела на следы письма, задумалась, потом вдруг плеснула на бумагу чаем. Бумага промокла насквозь, но написанные знаки не поплыли и не расползлись.
— И впрямь хорошая тушь, — медленно произнесла она.
А ведь это была ещё совсем свежая тушь; полежи она несколько лет, и станет только лучше.
— Девятый брат, — глубоко вздохнув, сказала Седьмая госпожа, — похоже, нам всё же придётся сходить к Восьмому.
За многие годы обид отпустить прошлое было не так-то просто. Но на этот раз рецепт сажи она обязана была заполучить, а значит, придётся лично увидеться с Ли Цзиньшуем.
— Что ж, пойдём, — ответил Ли Цзиньхэ. — Но в делах — как в делах1. Будем говорить только о торговле, не примешивая личного.
Этими словами он ясно обозначил свою позицию.
— Кстати, ты ведь уже слышал о том, что случилось у Шестого брата с Цзиньхуа? — спросила затем Седьмая старшая госпожа.
— Кое-что слышал. Только это всё-таки семейное дело Шестого брата. Нам, пожалуй, не стоит в него вмешиваться, — ответил Ли Цзиньхэ.
— На этот раз это не только его семейное дело, — возразила Седьмая госпожа. — Это ещё и значит, что человека из нашего рода Ли посмели обидеть. Напрямую вмешиваться нам и вправду не с руки, но хотя бы расспросить Шестого брата мы обязаны.
— Верно. Тогда зайдём сперва за Восьмым, а потом все вместе навестим Шестого, — сказал Ли Цзиньхэ.
— Хорошо, — кивнула Седьмая госпожа.
Она тут же велела управляющему приготовить экипаж: сначала заехать к Ли Цзиньшую, а после вместе отправиться в усадьбу Шестого брата в Личжуане.
Утром Чжэньнян ушла от «тигровой печи», а потом вместе с матерью и невесткой отправилась к реке вскопать кусок пустующей земли под огород.
Домой она вернулась уже в полдень.
Во дворе она увидела, как бабушка держит за руку тётушку Цзиньхуа и что-то тихо ей говорит. Глаза у Цзиньхуа всё ещё были красными.
Чжэньнян невольно вспомнила утренние пересуды у «тигровой печи» и сразу поняла, отчего тётушка так убита.
— Бабушка, тётушка Цзиньхуа, — поздоровалась она. Потом спросила: — А где дедушка?
— В комнате. Разговаривает с твоим Шестым дедушкой, Седьмой бабушкой и Девятым дедушкой. Не ходи, не мешай им, — мрачно ответила бабушка и тут же недовольно пробормотала: — Обычно и на порог друг к другу не ступят, хоть до смерти не видься, а как почуяли наживу, так сразу сами явились.
— Бабушка, это из-за моей сажи? — Чжэньнян вытянула шею, заглядывая в сторону соседней комнаты, и даже невольно оживилась.
— А то из-за чего же ещё? Иначе их сюда и в паланкине на восьмерых2 не затащишь, — фыркнула она.
Чжэньнян с улыбкой приобняла бабушку и чуть качнула её за плечи.
Та всегда стояла за своих горой. Да, когда-то Цзинфу и впрямь ошибся, но ведь сделал это не нарочно. И всё же их ветвь семьи, пусть формально и не была изгнана из рода Ли, жила все эти годы почти так, словно её и впрямь вычеркнули из дома. Как же тут было не затаить обиду? А если ещё вспомнить, что её старший сын Цзинкуй когда-то погиб из-за сбора сосновой смолы, — горечь в душе бабушки становилась только сильнее. Так что к прямой главной линии рода она, конечно, не питала ни малейшей симпатии.
Просто обычно, из уважения к мужу, держала всё это при себе и не высказывала вслух.
— Бабушка, ты не слышала, что они там решили? — присев перед ней на корточки, спросила Чжэньнян.
— За твой рецепт дают пятьдесят лянов серебра. А если захочешь, можешь ещё пойти работать в тушечную мастерскую, — ответила бабушка.
Пятьдесят лянов — цена вовсе не малая. Нужно понимать, что рецепт сажи отличался от рецепта смешивания самой туши. Сажу чаще всего выжигали наёмные работники, а значит, сохранить такой рецепт в тайне было трудно, потому и стоил он обычно дешевле. А вот рецепт смешивания туши — совсем другое дело, такие секреты всегда держал у себя сам хозяин мастерской, и это была сущая сердцевина любого тушечного дела.
Так что названная цена даже Чжэньнян удивила.
Похоже, Седьмая старшая госпожа и впрямь хотела их семье немного помочь.
Что же до предложения пойти работать в мастерскую, с этим можно было не спешить. Седьмая госпожа и Девятый дед, вероятно, полагали, что и сама сажа, и рецепт идут от деда Чжэньнян, не могли же они всерьёз рассчитывать, что девушка будет для них работать. Раз уж и позвали её, то лишь ради сохранения лица Восьмого брата.
Не будь этих пятидесяти лянов, Чжэньнян ради семьи, пожалуй, и вправду согласилась бы. Но теперь, когда у них появился хоть какой-то капитал, можно было и дома устроить маленькую мастерскую для изготовления туши. А больше всего Чжэньнян хотелось довести сажу до конца, то есть самой превратить её в готовую тушь, а потом понести на продажу на улицу Четырёх сокровищ. Там немало кто торговал тушью собственного изготовления; бывало даже, что иные учёные мужи из любопытства и ради забавы тоже выставляли на продажу тушь, сделанную собственными руками.
И, как правило, торговля у них шла совсем неплохо.
— Девушке бы сидеть дома да шить-заштопывать, а не показываться на людях, — всё не унималась бабушка.
Чжэньнян прекрасно понимала, что бабушка вовсе не хотела, чтобы внучка шла в тушечную мастерскую. После смерти старшего дяди Цзинкуя бабушка и вовсе смотрела на мастерскую как на место недоброе и опасное.
— Бабушка, а что если попросить деда взяться за дело? Устроим у себя дома маленькую тушечную мастерскую, будем сами делать тушь и сами продавать. Как тебе? С дедушкиной славой покупатели уж точно найдутся. Вот только не знаю, согласится ли он, — с улыбкой сказала Чжэньнян.
— А чего ему не согласиться? Ему ведь ещё крышка гроба не понадобилась. Это дело оставь на меня, — с полной уверенностью заявила бабушка.
Чжэньнян лукаво подмигнула ей, и они сразу поняли друг друга без слов.
В этот миг из комнаты вышли дедушка Ли, Шестой дед, Седьмая старшая госпожа и Девятый дед.
Чжэньнян поспешно поднялась и почтительно с ними поздоровалась.
— Хорошая девочка, эта Чжэньнян, — сказала Седьмая госпожа.
Лицо Чжао тут же просияло: для матери нет большей радости, чем услышать похвалу своей дочери из уст столь уважаемой старшей.
— Шестой дядюшка, Седьмая тётушка, Девятый дядюшка, что же вы уходите? Останьтесь хоть на простой ужин, — с усердной приветливостью предложила Чжао.
— Нет, дома ещё дела, — ответил Девятый господин. — Кстати, жена Цзинфу, когда ваш Чжэнлян вернётся, пусть зайдёт ко мне. Надо всем вместе обсудить дело Цзиньхуа. Как ни крути, а мы обязаны её поддержать.
— Хорошо, — кивнула Чжао.
После этого гости распрощались и ушли. А тётушка Цзиньхуа осталась: у неё всегда были хорошие отношения с Чжао, и сейчас как раз лучше всего было, чтобы та побыла рядом и немного её утешила.
К вечеру Ли Чжэнлян вернулся домой вместе с Ли Чжэншэнем. По всему было видно, что уговорить Чжэншэня войти в долю всё-таки удалось.
На Чжэншэне был даопао, волосы наверху собраны в даоцзи3, и выглядело это на нём до крайности несуразно. Старик Ли, едва его увидев, тут же поймал и крепко отчитал. А потом, как только Чжэншэнь услышал, что Ли Чжэнлян собирается идти к ним домой, сразу же захотел улизнуть первым.
— Куда это ты собрался? — вспылила Чжао. — Ты ещё Ли или уже нет? Твою тётушку Цзиньхуа на этот раз по-настоящему обидели. Ты, здоровый молодой парень, её племянник, и даже не думаешь за тётку заступиться?
Перед старшими Чжао обычно держалась смирно, но в обычное время нрав у неё был бойкий и крутой.
Чжэншэнь, выслушав, в чём дело, хлопнул ладонью по столу, тут же схватил Ли Чжэнляна и поволок с собой.
— Матушка, если они поднимут такой шум, ведь Цзиньхуа и Цзиньцай всё-таки муж и жена. Если лицо друг другу порвут4, как потом жить вместе? — тихо проговорила невестка Ду, потянув свекровь за рукав.
— У твоей тётушки Цзиньхуа дело не такое, как у обычных супругов, — ответила Чжао. — Ли Цзиньцай вошёл в их дом зятем, а сам посмел у всех на глазах завести себе женщину на стороне. Тут лицо уже давно разорвано в клочья. И потом, если сейчас это дело не уладить, Шестой господин ведь уже в годах, а тётушка Цзиньхуа — мягче воды. Того и гляди, что шестую ветвь семьи Ли у неё из рук проглотят. Дойдёт до того, что у твоей тётушки и места под ногами не останется.
— Это верно, — кивнула невестка Ду.
Ночью Ли Цзиньхуа легла спать вместе с Чжао, а Чжэньнян устроилась на кровати по другую сторону занавески. Сквозь ткань до неё доносились приглушённые всхлипы тётушки Цзиньхуа.
— Как же так… — рыдала та. — Как человек мог так перемениться? Раньше ведь всё было хорошо…
— Эх, все мужчины в этом мире одной породы, — тяжело вздохнула Чжао, утешая её.
- В делах — как в делах (在商言商 / zài shāng yán shāng) – устойчивое выражение, означающее: обсуждать вопрос исключительно с деловой точки зрения, без примеси личных чувств.
↩︎ - Паланкин на восьмерых (八抬大轿 / bā tái dà jiào) – роскошный большой паланкин, который несут восемь носильщиков; символ особой чести и пышности.
↩︎ - Даоцзи 道髻 (dàojì) — это традиционный даосский пучок волос, прическа, которую носят даосы (монахи и миряне). Волосы собираются и фиксируются в узел строго на макушке, что символизирует сосредоточенность, чистоту и единство с «Путем» (Дао). В даосизме тело считается храмом, а длинные волосы — даром родителей, который нельзя состригать. Узел на макушке также ассоциируется с «вершиной горы» и стремлением к небу. Для фиксации пучка часто используется специальная заколка (шпилька) — гуань (冠) или цзи (簪), сделанные из дерева, бамбука, нефрита или металла.
↩︎ - Порвать друг другу лицо (撕了脸面 / sī le liǎnmiàn) – полностью разрушить внешние приличия и отношения, дойти до открытого разрыва и ссоры.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
