В усадьбе главной линии рода Ли весенняя ночь становилась всё глубже.
Седьмая старшая госпожа по-прежнему лежала в постели. Рядом с ней дежурили старшая невестка, госпожа Чэнь, и вторая невестка, госпожа Хуан. На лицах обеих читалась тревога.
В комнате стоял слабый запах лекарств. Лампа на столе была затянута тонким газовым колпачком, и потому свет её рассеивался мягким желтоватым ореолом, не слишком ярким, чтобы не тревожить больную.
— Кхе-кхе…
Седьмая госпожа, до того лежавшая без сознания, тихо кашлянула и медленно открыла глаза.
— Матушка, вы очнулись!
Услышав это, госпожи Чэнь и Хуан тотчас подались к постели, не скрывая радости.
Три дня.
Старшая госпожа пролежала без чувств целых три дня, и за это время весь дом извёлся от тревоги.
Открыв глаза, она сначала ничего не могла разобрать: всё двоилось, плыло перед взглядом. Лишь через некоторое время зрение понемногу прояснилось. Посмотрев на невесток, она тяжело вздохнула:
— Ну и сон мне выпал…
На самом деле, хотя старшая госпожа и пролежала три дня в забытьи, всё это время она не была совсем уж без сознания. Люди приходили и уходили, говорили вокруг, и всё это она смутно, но слышала.
А потом и вовсе, хотя открыть глаза она не могла, мысли её оставались ясны. Из-за этого внезапного падения весь дом пришёл в смятение, да и в тушечной мастерской тоже началась тревожная суматоха. Она даже думала: а что будет, если она так и не очнётся? Что станет с мастерской? Что станет с седьмой ветвью семьи Ли?
Чем больше она об этом думала, тем сильнее пугалась.
И тогда она снова и снова приказывала себе:
«Проснись. Проснись».
И вот наконец, с великим трудом, очнулась.
Вот почему то состояние и казалось ей теперь долгим, тяжёлым сном.
— Этот ваш сон, матушка, всех нас перепугал до смерти, — с мягкой улыбкой сказала госпожа Чэнь.
Она помогла ей приподняться и с ложечки напоила её женьшеневым отваром.
Тем временем госпожа Хуан подала маленькую чашку яичного крема.
Седьмая госпожа три дня не брала в рот ни крошки, конечно, она должна была проголодаться. Одной чашки женьшеневого отвара было мало. Но, с другой стороны, она была уже в летах и только что поднялась после тяжёлой болезни, так что ничего грубого ей есть было нельзя. Небольшая чашка яичного крема подходила как нельзя лучше.
— Эти яйца, кстати, прислала та девочка, Чжэньнян, — между делом сказала госпожа Хуан, кормя Седьмую госпожу. — Вы были больны, и она побоялась вас тревожить, так что оставила яйца у привратника и, даже не входя в дом, сразу ушла.
— Да уж, если говорить начистоту, в этот раз мы и вправду многим обязаны этой девочке, Чжэньнян, — подхватила госпожа Чэнь. — Внимательная, рассудительная, всё продумывает заранее. Как только с Девятым дядюшкой случилась беда, она тут же забеспокоилась о вас, матушка. Это ведь она посоветовала держать в доме лекаря, и потому помощь подоспела вовремя. Не зря же вы всё это время о ней помнили.
— И впрямь нелегко пришлось этой девочке, — произнесла старшая госпожа.
При упоминании Чжэньнян в её глазах мелькнуло одобрение.
Если говорить по правде, о девушке из восьмой ветви она раньше знала разве что одно: та любит поесть, и ничем больше особенно не интересовалась. Лишь в прошлом году, когда она везла сосновые брёвна и проезжала через городские ворота, она впервые по-настоящему её заметила, в тот миг, когда девушка отчаянно и до конца отстаивала интересы семьи.
Откровенно говоря, то, как остро на язык Чжэньнян держалась перед семьёй Тянь, старшую госпожу совсем не удивило. У такой матери, как Чжао, дочь и не могла вырасти слабой.
Но по-настоящему восхитило её не это, а то, как Чжэньнян вела себя потом.
Девушка, на которую навесили клеймо «губящей мужа» и вдобавок разорвали помолвку, чаще всего либо ожесточается на весь свет, либо, наоборот, ломается и покорно принимает свою долю. Но у Чжэньнян нрав остался всё таким же ровным и спокойным. Она встречала людей с улыбкой, так что рядом с ней невольно становилось легко. И вместе с тем не покорилась судьбе, как та же госпожа Чжэн, а продолжала жить старательно, серьёзно, с упорством.
К тому же и в тушечном деле она показала недурное мастерство. Пусть со стороны это были всего лишь обычные работы вроде выжигания сажи и формовки туши, но кто знает, во сколько раз больше труда, чем у других, вкладывала она в это тайком, за спинами людей.
В этой девушке была редкая драгоценность — основательность и умение трудом выстраивать жизнь.
Такой жизненный склад дорогого стоит.
Конечно, оценка Седьмой старшей госпожи не была полной. Что до дурной славы «губящей мужа» и разорванной помолвки, для Чжэньнян, с её опытом двух жизней, всё это значило не так уж много, и потому она не принимала это слишком близко к сердцу. Но если бы она и вправду всю жизнь прожила только в Великой Мин, неизвестно, сумела бы она после такого по-прежнему оставаться спокойной и невозмутимой.
Однако одно было верно без всяких оговорок: Чжэньнян умела жить честно и упорно — не бросая, не отступаясь.
Это было качество, воспитанное в ней с детства её дедом, — качество настоящего мастера туши.
Лёгкий клей и сто тысяч ударов песта; только терпеливо и основательно выколачивая тушечную массу, можно получить чёрную тушь, сияющую, как нефрит.
— Соберите всех домашних. Я хочу оставить завещание, — вдруг сказала старшая госпожа.
— Госпожа!.. — в один голос воскликнули невестки Чэнь и Хуан.
Она только что очнулась и уже заговорила о завещании?
— Не нужно больше слов, — спокойно произнесла Седьмая госпожа. — Пока я лежала без сознания, я не была совсем уж отрезана от мира. Теперь я пришла в себя, но своё тело я знаю сама. Никто не может поручиться, что это не повторится. Есть вещи, к которым лучше приготовиться заранее.
— Хорошо, — ответила госпожа Чэнь.
И, услышав такое решение, сама пошла созывать родных.
…………
На следующее утро в восьмую ветвь семьи Ли пришла весть, что Седьмая старшая госпожа очнулась.
Весь дом, разумеется, очень обрадовался.
— Сестра, а давай сегодня не пойдём на улицу Четырёх сокровищ продавать тушь, — попросил Сигэ, едва закончив завтрак и утерев рот.
— Это ещё почему? Опять задумал отлынивать? — строго посмотрела на него Чжэньнян.
Этот мальчишка каждый день изобретал новые способы увильнуть от дела, а потакать такой привычке никак было нельзя.
— Да вовсе нет! Сестра, ты что, забыла? Сегодня же день отбора податной туши! Вчера я слышал на улице: тушечное управление сняло целиком башню Тайбай, пригласили нескольких знаменитых людей из литературного мира оценивать тушь. А ещё из Цзиньлина приехали певички — говорят, такие красавицы, глаз не оторвать. Пойдём посмотрим, а? — с самым заговорщицким видом проговорил Сигэ.
Тут Чжэньнян и впрямь вспомнила: точно, сегодня был последний день отбора — решающий.
Но от слов Сигэ она чуть не прыснула. Мальчишке всего девять лет, а уже рвётся смотреть на «таких красавиц, глаз не оторвать». Ясное дело, нахватался этого от праздношатающихся уличных бездельников. Только вот радость его была недолгой: ляпнуть такое вслух при матери — да разве Чжао могла бы это спустить?
Чжэньнян, само собой, тут же притихла и с улыбкой стала ждать представления.
И точно.
Мать, услышав слова Сигэ, нахмурилась, ухватила его за ухо и сердито сказала:
— Ах ты негодник, чешется у тебя, да? Да ты хоть знаешь, что такое «певичка» и что значит «такая красавица, глаз не оторвать»? Только посмей туда пойти, и я тебе так всыплю, что сидеть не сможешь. А ну марш с сестрой на торговое место, будешь ей помогать!
— Мам, мам, мам, больно! — завопил Сигэ, прижимая ухо.
Он ещё долго выпрашивал пощаду, прежде чем Чжао смилостивилась и отпустила его.
— Сестра ужасная, — буркнул он, увидев, как Чжэньнян втихомолку веселится.
Но та и ухом не повела. После завтрака она взяла уже собранный ящичек с тушью и вышла из дома. Сигэ только и оставалось, что с понурым видом плестись следом.
Однако, едва они вышли за ворота, Чжэньнян оглянулась, убедилась, что мать во дворе не смотрит на улицу, и тут же развернулась в другую сторону — туда, где дорога вела не к рынку, а к башне Тайбай.
— Сестра?! — Сигэ сразу заметил, куда она свернула, и радостно подпрыгнул.
— Тсс… — Чжэньнян приложила палец к губам.
Сигэ был мальчишкой понятливым и тут же сообразил, в чём дело. Он заговорщицки закивал, и на лицах у брата с сестрой появилось совершенно одинаковое лукавое выражение. А потом они оба припустили к башне Тайбай.
На такое большое событие Чжэньнян и сама, разумеется, хотела хоть краешком глаза посмотреть.
В это время невестка Ду стояла на лестнице и выставляла на крышу плетёный поднос с бобами сушиться. Сквозь стену двора она как раз увидела проделку Чжэньнян и Сигэ и не удержалась, прыснула со смеху.
— Эти двое наверняка побежали к башне Тайбай, — недовольно сказала Чжао.
— Матушка, вы знали? — с улыбкой спросила невестка Ду.
— Моих-то детей я не знаю, что ли? — фыркнула Чжао. — Можно подумать, они сумели бы меня провести.
Так что дураков в доме не было.
А у башни Тайбай в это время уже яблоку было негде упасть.
Раз уж всё здание было снято целиком, простому люду вход туда, конечно, был заказан. Но это нисколько не умерило пыл любителей поглазеть.
Достаточно представить себе, как в поздние времена к гостинице, где остановилась какая-нибудь знаменитость, сбегаются толпы поклонников, и станет ясно, что тут творилось.
— Сегодня прибыли сам господин Ван Шичжэнь, ещё господин Дунту и другие… — таинственно вещал у берега реки какой-то любитель свежих новостей, привалившись к иве.
— Да ну их, — крикнул кто-то сбоку. — Эргоу, ты лучше скажи: кого из цзиньлинских певичек привезли?
Эти слова сразу вызвали одобрительный гул у местных праздношатающихся бездельников.
Вот это как раз и было тем, что всех действительно волновало.
— Говорят, из цзиньлинского дома Десяти благовоний приехала госпожа Яньэр. Танцует она, мол, не хуже самой Чжао Фэйянь. Но это ещё не главное. Главное — это Ван Цуйцяо, великая куртизанка Ван… — с многозначительными ужимками продолжал Эргоу.
Чжэньнян, держа Сигэ за руку, стояла на краю толпы. Услышав имя Ван Цуйцяо, она невольно замерла.
Эта женщина и в самом деле была фигурой необыкновенной.
В более поздние времена о ней сочинили бесчисленное множество театральных пьес.
Говорили, что сперва она была прославленной куртизанкой Цзяннани, потом её похитил морской разбойник Сюй Хай и сделал своей «горной госпожой». Позже, когда Ху Цзунсянь решил уничтожить морских разбойников, посредником выступил Ло Лунвэнь: он убедил Ван Цуйцяо уговорить Сюй Хая принять амнистию и сдаться властям. Сюй Хай согласился, но всё это оказалось ловушкой. Едва он вышел на берег, как его вместе со всеми людьми тут же схватили, а морской разбой был разгромлен.
Впрочем, и Сюй Хай отнюдь не был невинной жертвой: с японскими пиратами его связывало слишком многое.
А Ван Цуйцяо в конце концов бросилась в реку и покончила с собой.
Все эти события произошли всего несколько лет назад.
Если теперь появилась ещё одна Ван Цуйцяо, то неужели просто тёзка? Что ж, стоит посмотреть.
Тем временем бездельники по соседству, услышав имя Ван Цуйцяо, дружно расплылись в возбуждённых ухмылках.
— Слушай, Эргоу, а как там внутри идёт отбор податной туши? — спросил кто-то из толпы.
По сравнению с остальными бездельниками, этот, по крайней мере, пришёл сюда ради самого состязания.
— Семьи Пань, Сюй и Фан уже вылетели. Сейчас борьба осталась только между семьёй Тянь и семьёй Чэн, — размахивая руками, объявил Эргоу.
— Да быть того не может! — воскликнул спрашивавший. — У семьи Пань силы немалые, семья Фан тоже не так уж слаба. Как же это в конце концов сошлись именно Тянь и Чэн? Ведь давно уже ходили слухи, что рецепт туши у Тяней ворованный. И недавняя история с семьёй Сунь тоже была с ними связана. Говорили же, что даже их способ повторного замеса они украли у Чэнов, только потом ещё и перемудрили, и получилось ни то ни сё. Все ведь в один голос твердили, что у Тяней шансов нет.
— А вот тут-то все и попались на их уловку, — довольно цокнул языком Эргоу. — На предварительном отборе их тушь «Сухэ» и правда была ни рыба ни мясо. Зато сегодня, на решающем состязании в башне Тайбай, семья Тянь выставила уже настоящую тушь «Сухэ». Конечно, до «дополнительной туши благоуханной стены» ей далеко, но всё равно это редкостно хорошая тушь. Я-то знаю: этот рецепт много поколений разрабатывали мастера семьи Ло, а в итоге всё досталось Тяням. Остальные семьи, ясное дело, им теперь не соперники. На этот раз Чэны и правда встретили серьёзного противника. Кто в конце окажется победителем — ещё неясно.
При упоминании «дополнительной туши благоуханной стены» вокруг сразу поднялся ропот.
Эта тушь и была той самой — тушью из масляной сажи с ароматом сухэ, созданной ещё при императоре Цзинь Чжанчжуне Тушь такого качества стоила дороже золота того же веса, да и то её ещё попробуй достань.
Вокруг зашумели, все заговорили разом.
Чжэньнян же лишь украдкой топнула ногой от досады. Об этом она ведь предупреждала Третьего господина Чэна ещё раньше. Интересно, успели ли Чэны подготовиться?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
