Линь Цзиньлоу нашёл в келье кисти, тушь, бумагу и тушечницу, написал письмо о расторжении брака и передал его Чжао Сюэдэ. Чжао Ган, потирая руки, спросил:
— Хоть это и развод по согласию, но репутации всё равно будет нанесён урон, как ты считаешь?..
Линь Цзиньлоу равнодушно ответил:
— Мы и слова дурного не скажем в адрес семьи Чжао, говорите что хотите, но с одним условием: нельзя порочить имя семьи Линь.
Чжао Сюэдэ с облегчением выдохнул. Слова Линь Цзиньлоу означали, что он скроет измену Чжао Юэчань. Взглянув на Хао Цина, он спросил:
— А как поступить с этим человеком?
Линь Цзиньлоу насмешливо улыбнулся:
— Пусть семья Чжао сама распоряжается им. — Сказав это, он вышел, не оборачиваясь.
Улыбка на лице Линь Цзиньлоу больно уколола Чжао Сюэдэ в самое сердце. Он яростно взглянул на Чжао Юэчань и крикнул:
— Живо одевайся! — Затем он с мрачным и жестоким видом повернулся к Хао Цину. Тот задрожал всем телом и сбивчиво запричитал: — Господин, пощадите! Господин, пощадите!
Чжао Ган подошёл и плотно заткнул рот Хао Цину комом одежды, после чего прошептал на ухо Чжао Сюэдэ:
— Сейчас засунем его в мешок, привяжем камень и сбросим в реку — и всё будет так, что ни духи, ни демоны не узнают1.
Чжао Сюэдэ едва заметно кивнул и произнёс:
— Сделайте всё чисто и быстро.
Чжао Ган принял приказ и тотчас нашёл мешок, чтобы засунуть в него Хао Цина; об этом пока умолчим.
Тем временем Линь Цзиньлоу вышел наружу и, подозвав к себе доверенного воина Ху Лая, тихо спросил:
— Где он сейчас?
Ху Лай понизил голос:
— Только что пришло известие: они уже покинули Цзянсу и скоро прибудут в Аньхой.
Линь Цзиньлоу кивнул и глубоко вздохнул. В тот день, когда Чжао Сюэдэ предложил ему обсудить поимку Наследного принца, Линь Цзиньлоу принял это за шутку, но, проведя тщательное расследование, был потрясён. Оказалось, Наследный принц действительно находился в Цзиньлине: он остриг волосы и под видом монаха странствовал с чашей для подаяний. В юности Линь Цзиньлоу видел принца во дворце и помнил, что над его правой бровью была крошечная алая родинка — нынешний монах подходил под описание в точности. Линь Цзиньлоу оказался перед нелегким выбором. Восьмой ван-е уже прочно утвердился на троне, его влияние росло, и Наследный принц вряд ли смог бы вернуть власть. Делать ставку на принца было бы неразумно. Однако Наследный принц когда-то благоволил семье Линь, а человеку нельзя быть неблагодарным. Как говорится: «Отрекшийся ван проявил милость, но нынешнему императору трудно перечить».
Линь Цзиньлоу в конце концов был человеком решительным. Увидев, что Наследный принц написал на бумаге восемь иероглифов: «Горы и реки остаются прежними, но к старости всё обращается в пустоту2», он понял, что у того нет намерений поднимать восстание. Тогда он одарил его золотом и серебром и приказал доверенным людям собрать вещи и тайно вывезти принца с сопровождающими из города, чтобы те могли обосноваться за Великой стеной.
После этого он начал строить свои планы. Последние дни он уходил рано и возвращался поздно, намеренно не оставаясь дома, и тайно подослал людей следить за Чжао Юэчань, чтобы разузнать о её постыдных делах. Сначала он хотел застать её на месте преступления и прикончить одним ударом меча, но такой поступок не учитывал бы общих интересов и разрушил бы мир между семьями Линь и Чжао. Теперь же, воспользовавшись этим случаем, Линь Цзиньлоу устроил ловушку для отца и сына Чжао, чтобы прояснить всё в лицо, а позже попросить Линь Чжаосяна написать деду Чжао Юэчань, Чжао Цзиню, и объясниться. Так он наживал врага только в лице Чжао Сюэдэ, сохраняя возможность поддерживать добрые отношения с другими ветвями рода Чжао.
Теперь, когда он наконец стряхнул с себя этот омерзительный пластырь из собачьей кожи, Линь Цзиньлоу чувствовал небывалую легкость. Всё вокруг радовало глаз, и он с притворным усердием приказал своим людям обыскать храм Ганьлу.
Сянлань долго простояла на холодном ветру, чувствуя, как руки и ноги закоченели от мороза. Увидев, что Линь Цзиньлоу внезапно вышел из дома и начал масштабный обыск, она про себя удивилась: «Неужели Линь Цзиньлоу пришёл сюда не для того, чтобы поймать изменщиков? Может, в храме и правда скрываются мятежники?» Но, глядя издалека, она заметила, что Линь Цзиньлоу выглядит довольным и совсем не похож на человека, готовящегося к схватке с опасными преступниками. Это вновь вызвало у неё подозрения. Боясь, что он её заметит, она потихоньку спряталась за зарослями сливы мэйхуа.
В этот момент к ней подошёл статный воин с густыми бровями и большими глазами и спросил:
— Ты кто такая? Что здесь делаешь?
Сянлань поспешно поклонилась и ответила:
— Я пришла в храм возжечь благовония. Пила чай в гостевой палате, но увидела, как красиво цветёт мэйхуа во дворе келий, и зашла полюбоваться. А тут внезапно прибыли служивые люди, встали у ворот и никого не выпускают, вот мне и пришлось остаться здесь.
Спрашивавшим был Ху Лай. Он оглядел её с ног до головы: на девушке была накидка из темно-зелёного атласа, отороченная мехом, а речь её была вежливой и изысканной. Хотя капюшон закрывал половину лица, не давая разглядеть черты, было ясно, что она из богатой семьи, возможно, какая-то сяоцзе. Он махнул рукой и сказал:
— Уходи отсюда. Здесь живут монахи, сяонянцзы не стоит часто сюда заглядывать.
Сянлань только того и желала. Она снова поклонилась и уже собиралась уйти, как вдруг за спиной раздалось:
— Постой!
Сянлань замерла. Это был голос Линь Цзиньлоу!
Она не посмела «постоять», а напротив, ускорила шаг, но вдруг перед глазами потемнело: Линь Цзиньлоу в два шага преградил ей путь. Он был настолько высок, что Сянлань оказалась в его тени.
Сянлань перепугалась, ноги её подогнулись, по телу пробежала дрожь, и она еще ниже опустила голову. Перед ней появилась рука, в которой он держал поясной шнур с узором из орхидей и привязанным к нему пятицветным ароматным мешочком жуи. Линь Цзиньлоу лениво спросил:
— Твоё?
Сянлань взглянула — это действительно была вещица с её юбки; видимо, шнурок ослаб, и мешочек упал на землю. Сянлань приглушённым голосом невнятно произнесла:
— Благодарю, господин офицер. — И протянула руку, чтобы забрать его.
- Ни духи, ни демоны не узнают (神不知鬼不觉, shén bù zhī guǐ bù jué) — китайская идиома, означающая совершение чего-либо в глубочайшей тайне. ↩︎
- Горы и реки остаются прежними, но к старости всё обращается в пустоту (江山依旧，到老皆空, jiāng shān yī jiù, dào lǎo jiē kōng) — фраза, означающая тщетность мирских амбиций перед лицом времени. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
