Линь Цзиньлоу приподнял бровь и спросил:
— Стол уже накрыт?
Хуамэй оторопела на миг и лишь затем ответила:
— Уже велела на малой кухне приготовить несколько ваших любимых блюд, да-е…
Линь Цзиньлоу кивнул:
— Весьма хорошо. Пошли кого-нибудь разузнать, что любит Сянлань, и добавьте ещё блюд, серебро спишите на мой счёт. — С этими словами он взглянул на Сицюэ, стоявшую подле Хуамэй, и та поспешно удалилась.
Линь Цзиньлоу развернулся и вошел в восточный флигель. Хуамэй тут же последовала за ним, чтобы прислуживать: то чай подаст, то фрукты расставит, то велит принести горячей воды для умывания, при этом без умолку причитая:
— Луань-эр-мэймэй ещё молода, гонора в ней многовато. Сегодня всего лишь немного подождала на галерее и уже разгневалась, сразу в комнату ломиться стала. Тут вышла Чунь Лин и сказала ей: «Только-только выбилась в гунян, даже наложницей1 ещё не стала, не ровня нам, а уже возомнила себя настоящей хозяйкой, ни во что правила не ставит, только и слышно, как слугами всех честит». Я и сама вижу: важности в ней больше, чем в прежней данайнай. Ещё и меня назвала бесхарактерной, мол, не след мне потакать Сянлань в её своенравии. Ах, я видела, как она препирается с Чунь Лин, но не посмела вмешаться с уговорами…
На самом деле в сердце Хуамэй именно Луань-эр была врагом номер один. Пусть Сянлань и занимала мысли Линь Цзиньлоу, но в поместье у неё не было опоры, да и нрав у неё был мягкий; Линь Цзиньлоу же обычно остывал через пару дней после того, как проходила новизна, так что Сянлань, какой бы она ни была, не представляла угрозы. Но с Луань-эр всё иначе. Её прислала сама лаотайтай, и статус её был выше; даже Хуамэй приходилось уступать ей, не говоря уже о том, что двоюродная сестра Луань-эр, Шу Жань, была самым приближенным к Линь Цзиньлоу человеком и заправляла всеми делами в павильоне Чжичунь. Хоть у Луань-эр и был скверный характер, зато собой она была хороша, умела петь и играть на лютне. Линь Цзиньлоу всякий раз, когда пил вино, звал её к себе для развлечения, что вызывало у Хуамэй жгучую зависть. К тому же Луань-эр во всём стремилась верховенствовать: едва придя, сменила имя и возвысилась над остальными. Если от такой не избавиться и позволить ей стать наложницей, останется ли тогда место для самой Хуамэй?
Линь Цзиньлоу махнул рукой и сказал:
— Подойди, у меня есть к тебе разговор.
Хуамэй прыснула, метнулась к окну и кокетливо произнесла:
— Ой, у вас такое мрачное лицо, прямо страх берет, не посмею я подойти.
Лицо Линь Цзиньлоу оставалось спокойным, он лишь слегка приподнял густые брови:
— Подойди.
Хуамэй была особой проницательной, и, заметив, что вид у Линь Цзиньлоу вовсе не располагает к шуткам, она перестала улыбаться и чинно подошла к нему. Линь Цзиньлоу произнес:
— Хуамэй, в этих покоях ты самая сметливая. Но не вздумай перемудрить и держать меня за дурака, а не то в итоге сама же и накличешь на себя беду.
У Хуамэй сердце ушло в пятки. Она подняла глаза и увидела на лице Линь Цзиньлоу подобие улыбки, однако взгляд его был подобен холодной молнии. Она невольно вздрогнула и, натянув улыбку, пролепетала:
— О чём вы говорите, да-е? Я совсем вас не понимаю.
Линь Цзиньлоу безучастно взглянул на неё, взял чашу и принялся пить чай, не проронив больше ни слова.
На душе у Хуамэй кошки скребли, отчего она стала прислуживать ещё усерднее. Вскоре служанки и впрямь принесли четыре небольших нефритовых блюдца с изысканными, тонко нарезанными закусками, а также сладости и медовые лепешки. Ин-гэ и Луань-эр, наряженные и накрашенные, неспешно вошли в комнату.
Линь Цзиньлоу сидел на канге, Хуамэй устроилась справа от него, Луань-эр тут же заняла место слева, а Ин-гэ присела с краю по правую руку.
Линь Цзиньлоу спросил:
— Почему Сянлань до сих пор не пришла?
В комнату вошла Сицюэ и доложила:
— Сянлань-гунян говорит, что ей нездоровится, и она не сможет прийти.
Луань-эр холодно усмехнулась:
— Какая спесь! Сказала «не приду» — и не пришла.
Линь Цзиньлоу помрачнел, резко встал и направился прямиком в главный дом. Сянлань лежала в боковой комнате на кровати, укрывшись парчовым одеялом и плотно сомкнув веки.
Линь Цзиньлоу одним движением откинул одеяло и, указав на неё пальцем, произнес:
— Совсем страх потеряла? Обязательно нужно, чтобы я лично тебя приглашал?
Сянлань лежала неподвижно. Чунь Лин поспешно шагнула вперед:
— Да-е, гунян и впрямь плохо себя чувствует… — Она добавила голосом, тихим как писк комара: — Ей только что прикладывали лекарство…
Линь Цзиньлоу осекся, мгновенно догадавшись о причине. Он потер переносицу, присел на край кровати и спустя долгое время примирительно сказал:
— Как бы плохо ни было, а поесть нужно. В восточном флигеле накрыт стол, там приготовлены твои любимые блюда.
Сянлань всё так же не шевелилась, думая про себя: «До чего же ненавистен этот разбойник и деспот. Он уже надругался надо мной, неужели нельзя даже спрятаться и побыть в покое? Какое ей дело до того, как он развлекается со своими наложницами, она скорее проголодает всю ночь, чем сядет с ним за один стол».
Линь Цзиньлоу усмехнулся. Чунь Лин и Сяо Цзюань переглянулись; Чунь Лин только собиралась что-то сказать, как Линь Цзиньлоу приказал:
— Обе вон.
Им ничего не оставалось, как уйти.
Линь Цзиньлоу наклонился к самому уху Сянлань и прошептал:
— Твоё упрямство бесполезно. Подумай о своих отце и матери. Не надейся, что раз ты вышла из реестра2, то я больше не смогу прижать тебя к ногтю. Ты прекрасно знаешь мой нрав.
Сянлань по-прежнему не открывала глаз, но слезы покатились по её длинным ресницам.
Внезапно она почувствовала, как чьи-то руки подхватили её. Вскрикнув от неожиданности, она распахнула глаза и увидела, что Линь Цзиньлоу уже держит её на руках. Он с улыбкой сказал:
— Я сам отнесу тебя туда, это великая честь для тебя. Утри слезы и не смей плакать, чтобы не портить мне настроение.
- 姨奶奶 (yínǎinai, инайнай) — почтительное обращение к наложнице господина в богатых домах. ↩︎
- 脱了籍 (tuō le jí, то лэ цзи) — юридическая процедура освобождения от крепостной зависимости и исключения из списков домашних слуг. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
