Линь Дунсю сказала: — К чему спешить, мы, гэгэ и мэймэй, уже давно не сидели вот так вместе.
В сердце Линь Цзиньтина разгорелся гнев, и он холодно усмехнулся: — А она и впрямь умелая. Пусть И Фэй и сдал экзамены на две ступени цзиньши, но его семейное достояние почти растрачено. Разве может он сравниться с успехами старшего гэгэ на службе и его великим будущим? Хм, такой расчетливый ум, жаль только, что при такой хорошей наружности. — С этими словами он покосился на Линь Цзиньлоу. — И ты осмеливаешься держать такую женщину при себе?
Линь Дунлин фыркнула: — Третий гэгэ прав, неужели старший гэгэ и впрямь хочет оставить такую особу подле себя? Лицом она заурядна, как по мне, так и Луань-эр гунян уступает. — Договорив, она взглянула на Шу Жань. — Ты ведь согласна?
Шу Жань страстно желала зажать Линь Дунлин рот. Она взглянула на Линь Цзиньлоу и с заискивающей улыбкой произнесла: — Она всего лишь несмышлёная девчонка, какая уж там красавица. — Под предлогом того, что нужно подать чай, она поспешно удалилась.
Сянлань стояла с бесстрастным лицом, опустив голову, словно ваза в углу комнаты.
Линь Цзиньлоу будто и не слышал ничего. Он поманил Сянлань рукой: — Сяо Сянлань, подойди сюда.
Сянлань, не поднимая головы, подошла. Линь Цзиньлоу взял кусочек пирожного с корицей и протянул ей: — Это вкусно. Нелегко раздобыть пирожные с корицей в летнюю пору.
Сянлань тихо промолвила: — Я хочу уйти в комнату.
Линь Дунци тут же поднялась: — Какое совпадение, я как раз утомилась и хотела найти место для отдыха. Пусть Сянлань проводит меня, прилягу здесь на кровать. — С этими словами она подошла, взяла Сянлань за руку и увела её в восточную комнату.
Линь Дунци знала имя Сянлань. Когда-то, когда её подставила Цао Лихуань, всё разрешилось благодаря Сянлань, поэтому в душе она была очень благодарна. Видя сегодня, как на Сянлань нападают, она не выдержала и вполголоса сказала ей: — Они всегда болтают не подумав, не принимай близко к сердцу их слова.
Сянлань подняла глаза на Линь Дунци и слегка покачала головой. Слезинки, что долго дрожали в её больших глазах, наконец скатились по щекам. Она поспешно смахнула их рукой и, выдавив улыбку, ответила Линь Дунци: — Я постелю второй цзецзе постель.
Линь Дунци невольно оторопела. Видя её жалкий вид, она поняла, что между ней и Линь Цзиньлоу явно происходит что-то ещё. Губы её шевельнулись, но она так и не нашлась, что сказать.
В зале Линь Цзиньлоу с грохотом опустил чашку на столик кана и, помрачнев, произнес: — Ну и что это? Вы все будто не того снадобья наглотались и прибежали ко мне здесь свои приступы безумия выказывать?
Все вздрогнули. Лицо Линь Цзиньлоу было чернее дна котла и выражало крайнюю свирепость. Линь Дунлин поспешно поставила чашку, Линь Дунсю, вытянув шею, проглотила сладость, что была во рту, а Линь Цзиньтин невольно выпрямился. Все затаили дыхание, боясь даже вздохнуть.
Линь Цзиньлоу холодно усмехнулся: — Говорите! Только что ведь все так бойко рассуждали, что же вы теперь онемели?
Линь Цзиньтин, Линь Дунлин и Линь Дунсю сидели, опустив головы, переглядываясь между собой и не смея проронить ни слова.
Линь Цзиньтин прокашлялся: — Старший гэгэ, эта Сянлань…
Линь Цзиньлоу одарил его ледяным взглядом. Линь Цзиньтин почувствовал, как сердце уходит в пятки, и медленно закрыл рот. У Линь Цзиньлоу была грозная слава, и в семье никто не смел ему перечить. С детства братья и сестры до ужаса боялись его. Лишь позже, когда они подросли, а Линь Цзиньлоу, занятый государственными делами, стал реже бывать дома, при встречах он чаще улыбался, как весенний ветерок, и проявлял заботу о младших. Это заставило их забыть, насколько страшен может быть Линь Цзиньлоу, и позволило вести себя дерзко.
Лицо Линь Цзиньлоу было мрачнее тучи. Он спросил: — Кто те служанки, что прислуживают третьей гунян и четвертой гунян?
В комнате воцарилась тишина, словно все превратились в цикад в зимнюю стужу. Никто не смел ответить.
Линь Цзиньлоу ударил по столу: — Говорите! Кто это?
Нань Гэ и Хань Чжи, личные служанки Линь Дунлин и Линь Дунсю, находились в малом зале. Услышав вопрос Линь Цзиньлоу, они поняли, что дело плохо. Делать было нечего, пришлось выйти и, упав на колени, бить поклоны: — Это мы, ваши рабыни.
Линь Цзиньлоу холодно рассмеялся: — Очень хорошо. Мои мэймэй — благородные гунян, но набрались бесстыдных речей у рыночных торговок. Я так и знал, что это вы, псы-рабы, жевали личинок1 и подстрекали их. Люди, увести их и высечь!
Нань Гэ и Хань Чжи вмиг изменились в лице от ужаса. Они принялись неистово бить поклоны: — Да-е, пощадите! Да-е, пощадите! Рабыни больше не посмеют! Никогда больше не посмеют!
Линь Дунлин и Линь Дунсю тоже побледнели. Линь Дунлин резко вскочила: — Это я сказала те слова, при чём тут они!
Линь Дунсю же расплакалась: — Неужели гэгэ ради какой-то женщины готов пойти на раздор с родными гэгэ и мэймэй?
Линь Цзиньлоу некоторое время пристально смотрел на Линь Дунлин и Линь Дунсю. Спесь Линь Дунлин наполовину улетучилась, и она медленно села на место. Линь Дунсю тоже не смела больше рыдать, лишь продолжала всхлипывать.
Тут же вошли две прислужницы, схватили Нань Гэ и Хань Чжи и вытащили их во двор. Раздались звуки ударов. Слыша крики несчастных, Линь Дунлин и Линь Дунсю побледнели и задрожали всем телом.
Поскольку раньше в Чжичуньгуань жила Чжао Юэчань, для которой наказание служанок палками было обычным делом, местные служанки сохраняли спокойствие. Цинь-ши хоть и была строга в наградах и наказаниях, но правила домом милосердно и редко прибегала к телесным наказаниям. Ван-ши и вовсе была мягкосердечной и незлобивой. Поэтому обе гунян никогда не видели такой жестокой расправы и не ожидали, что Линь Цзиньлоу так быстро переменится в лице. Он приказал бить их самых доверенных служанок, не выказав ни капли уважения к сестрам, явно желая ударить по горе, чтобы напугать тигра2.
- жевать личинок (嚼蛆, jiáo qū) — распространять гнусные сплетни, говорить мерзости или чепуху. ↩︎
- ударить по горе, чтобы напугать тигра (敲山震虎, qiāo shān zhèn hǔ) — косвенное предупреждение, заключающееся в наказании одного для устрашения другого. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
