Шуанси покачал головой:
— Не говорил.
А сам про себя усмехнулся: «Шу Жань это пытается замолвить словечко за Луань-эр. Сама она человек смышлёный, а вот поди ж ты, имеет такую двоюродную сестру. Линь-да-е поначалу возвысил Луань-эр, что могло бы стать опорой для Шу Жань, но кто же знал, что та окажется гнилой грязью, которая не держится на стене1. Никакой опоры не вышло, одна обуза. Линь-да-е в эти дни совсем не жаловал Луань-эр. А всё потому, что тогда при нескольких гунцзы она плакала и скандалила, заставив Линь-да-е потерять лицо, а потом не догадалась повиниться, всё упрямилась. Вообразила себя Чэнь Сянлань, что ли? Та живая святыня раз за разом не выказывает Линь-да-е почтения, а он всё равно за ней бегает. Не имея таланта, строить из себя небожительницу… Она всего лишь служанка-тунфан, вот Линь-да-е её и проучивает».
Шу Жань всё обдумывала и так и эдак, сходила в соседнюю боковую комнатку, взяла несколько пирожных, выложила их на хрустальное блюдо и только донесла до дверей, как увидела Ци Шао и Кан Шиюаня, выходящих из покоев. Шу Жань поспешно спряталась за дверью и вошла в комнату лишь тогда, когда они ушли. Увидев, что Линь Цзиньлоу всё так же задумчиво смотрит на несколько листов бумаги, она осторожно поставила блюдо и, вглядываясь в его лицо, вкрадчиво промолвила:
— Линь-да-е, вот свежие пирожные, совсем мягкие, отведайте парочку.
Линь Цзиньлоу взглянул на угощение, машинально взял одно пирожное, отправил в рот и снова погрузился в раздумья. Шу Жань вновь негромко произнесла:
— В маленьком горшочке ещё есть куриный бульон, Линь-да-е желает чашу?
Линь Цзиньлоу поднял голову и с улыбкой сказал:
— Всё же ты внимательна, а у тех мальчишек ум не так тонок. Неси чашу.
Шу Жань тут же сходила за бульоном и, вернувшись, сказала:
— Линь-да-е, не засиживайтесь сегодня допоздна, к часу хай2 лучше отойти ко сну… Не знаю только, желаете вы отдыхать в своих покоях или в кабинете?
Линь Цзиньлоу вспомнил, что Сянлань уехала домой и в главных покоях теперь пусто, потому ответил:
— Останусь в кабинете. На ночь есть дела, закончу и лягу спать.
Шу Жань заискивающе улыбнулась:
— По правде говоря, мне не след заводить об этом речь… но я всё же наберусь дерзости и упомяну… Луань-эр давно осознала свою вину, ей ни в коем случае не следовало гневить Линь-да-е. Все эти дни она сидела взаперти, раздумывая над своим поведением, и не счесть, сколько раз плакала передо мной… Я тоже считала, что она молода и больно горяча нравом, и нужно бы сбить с неё спесь, потому и не обращала на неё внимания. Но теперь, видя её жалкий вид, я понимаю: она и впрямь осознала ошибку. Линь-да-е, простите её на сей раз.
Линь Цзиньлоу поднял голову и какое-то время пристально смотрел на Шу Жань.
Шу Жань не переставала подобострастно улыбаться, хотя в груди у неё словно колотили в барабаны. Линь Цзиньлоу никогда не был человеком кротким: в ярости он ужасал, но и в спокойствии обладал таким величием, что невольно внушал страх.
Линь Цзиньлоу холодно усмехнулся:
— Шу Жань, что это за фокусы ты тут передо мной выкидываешь? Что Луань-эр плакала — в это я ещё поверю, но «сидела взаперти, раздумывая над поведением» — это ты призракам рассказывай.
Шу Жань поспешно замахала руками:
— Нет-нет, я бы не посмела обмануть Линь-да-е.
Линь Цзиньлоу бросил на Шу Жань глубокий взгляд и, вновь опустив голову, произнёс:
— Запомни: делай то, что тебе положено. Если ещё раз сунешь нос в дела моих покоев, не вини меня за то, что не пощажу твоих чувств.
У Шу Жань уже выступил холодный пот, она сцепила руки, склонила голову и почтительно прошептала:
— Не посмею, не посмею, ни в коем случае не посмею.
Линь Цзиньлоу безучастно сказал:
— Ступай. Сегодня я оказываю тебе честь и вечером загляну к Луань-эр. Но если ты снова начнёшь хитрить, то пеняй на себя.
Шу Жань поспешно согласилась и на подгибающихся ногах вышла из комнаты. Подул холодный ветер, заставив её вздрогнуть всем телом. Она отцепила от ворота платок, вытерла пот и подумала: «Линь-да-е разгневался на меня, больше в дела Луань-эр вмешиваться нельзя». Ощутив запоздалый страх и раскаяние, она злилась на Луань-эр за то, что та не помогла ей сохранить лицо, и ушла, тяжело вздыхая.
- гнилая грязь, которая не держится на стене (烂泥扶不上墙, lànní fú bù shàng qiáng) — обрыдлый, никчёмный человек, которому невозможно помочь. ↩︎
- час хай (亥时, hàishí) — традиционное китайское время с девяти до одиннадцати часов вечера. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
