Наступила зима, и пришло время дня рождения Цинь-ши. Поскольку Линь Чанчжэн уехал в Шаньси, в поместье было не так оживленно, как в прошлые годы. Буддийские и даосские монастыри прислали подношения, а из присланных свежих фруктов отобрали самые лучшие и сложили в большую подарочную шкатулку. Родственники и друзья, с которыми поддерживались близкие отношения, тоже прислали одежду, обувь, кошельки, безделушки и прочие вещи. Так как это был не юбилейный день рождения1, Цинь-ши не хотела пышных торжеств, отменив даже поездки в храмы для воскурения благовоний и молебнов. Дома лишь пригласили нескольких монахов и монахинь, которые два дня читали сутры о приумножении счастья и долголетия. Однако, поскольку Линь Чанчжэн уже занимал высокий пост, а Линь Цзиньлоу обладал огромной властью, те, кто пришел поднести дары, едва не выломали порог2.
В этот день Сянлань сидела на кане в комнате за перегородками и занималась рукоделием. Подняв голову и взглянув за ширму, она увидела Линь Цзиньлоу. Он сидел снаружи и просматривал толстую стопку списков подарков. Его советники уже отобрали их; последние два-три дня ежедневно приносили по четыре полных серебряных подноса. Линь Цзиньлоу складывал в одну сторону те, что можно было принять, в другую — те, что следовало вернуть, а несколько листов отложил отдельно. Шу Жань, держа кисть, густо смоченную тушью, делала пометки в списках, следуя указаниям Линь Цзиньлоу.
Шу Жань вернулась в Чжичуньгуань всего несколько дней назад, но сразу же принялась наводить порядок. Она полностью забрала власть в свои руки: тех служанок и поварих, что не соблюдали правила, она приказала наказать, не обойдя вниманием никого из ставленников Цзы Дай, чем немало потешила свою гордость. Цзы Дай тоже вернулась в Чжичуньгуань, но ходила понурой, целыми днями пряталась в своей комнате и даже не смела переступить порог главных покоев. Те чернорабочие служанки и поварихи, что раньше дружили с ней, теперь держались от нее подальше, а остальные и вовсе обходили стороной, шепчась и указывая пальцем ей в спину. Ходили слухи, что Сянлань «своенравна и властна», но это были лишь пустые слова — никто этого на самом деле не видел. А вот то, что Линь Цзиньлоу унизил Цзы Дай, заставив ее выпить воду, в которой Сянлань мыла ноги, было у всех на виду. Слухи об этом распространились мгновенно и в конце концов превратились в небылицу о том, что Цзы Дай якобы пыталась соблазнить господина, но потерпела неудачу и выпила его помои. Ее репутация была втоптана в грязь, отчего лицо Хань-мама стало мрачнее тучи.
— Если бы не уважение к Линь-фужэнь, ее бы давно выставили вон. У Линь-да-е есть несколько холостых стражников, для Цзы Дай выйти за такого было бы почетно, куда лучше, чем за простого слугу. Только боюсь, Хань-мама не смирится и станет жаловаться Линь-фужэнь, наговаривая на вас, гунян. Так что пока оставим ее, но в покои не пустим, чтобы она вам, гунян, глаза не мозолила, — так объяснила всё Сянлань Шу Жань. Она была необычайно почтительна с Сянлань и лично отобрала четырех служанок ей в услужение, одну смышленее другой. Сяо Цзюань, не отличавшаяся большими амбициями, восприняла это спокойно, а вот Чунь Лин испугалась, что новички займут ее место, и стала еще более усердной. Увидев, что Сянлань поручила ей надзор за этими четырьмя девочками, она успокоилась и даже немного возгордилась.
В это время Чунь Лин сбрызнула вышивку с изображением персика долголетия крепким вином, осторожно разгладила ее утюгом и подала Сянлань.
Сянлань бережно закрепила вышивку на куске шелка — она мастерила кошелек четырех сторон согласия. У Цинь-ши день рождения, и негоже приходить с пустыми руками. Линь Цзиньлоу закончил изучать списки, просмотрел приглашения и велел Шу Жань отнести их в передний кабинет. Он встал, потянулся, вошел в комнату и, сев на кан, долго пристально смотрел на Сянлань, после чего произнес:
— Мой кошелек поизносился, попозже сделаешь мне новый.
С этими словами он снял с пояса квадратный кошелек из черной парчи, расшитый золотыми нитями, и бросил его рядом с рукой Сянлань.
Сянлань взглянула на него: нельзя было сказать, что кошелек совсем новый, но он выглядел свежим, носили его недолго. Она подняла голову и молча посмотрела на Линь Цзиньлоу.
Линь Цзиньлоу слегка кашлянул и добавил:
— Похолодало, негоже все время носить шелковый, сделаешь мне потом из овечьей кожи с золотой каймой.
Сянлань коротко ответила, и Линь Цзиньлоу продолжил:
— Сегодня вечером я не приду ужинать. Маркиз Юнчан пригласил меня к себе на вино, должно быть, из-за свадьбы третьей мэймэй. Его родители давно умерли, так что двоюродный дядя занимается этими делами, и он боится проявить неуважение к нашей семье. У второго дяди последние два дня обострился старый недуг, так что старый господин хочет, чтобы пошел я.
Сянлань втайне удивилась. Она сама была свидетелем тайного свидания Линь Дунлин с молодым человеком и полагала, что, когда семья устроит ее помолвку, Линь Дунлин, учитывая ее характер, закатит истерику, пока не перевернет всё вверх дном. Но, вопреки ожиданиям, всё прошло тихо. Только Ван-ши жаловалась, что маркиз Юнчан уже в летах, и хотя от первой жены у него не осталось наследников, две инян в его доме уже родили детей, так что старший сын от наложницы будет почти ровесником Линь Дунлин. Ван-ши была крайне недовольна тем, что ее нежную дочь отдают замуж в качестве второй жены. Однако Линь Чанминь очень хотел иметь такого знатного зятя; к тому же маркиз Юнчан пользовался милостью императора, был в расцвете сил и славился своим благородством и щедростью. Линь Цзиньлоу тоже часто хвалил его, так что Ван-ши пришлось неохотно смириться. Считая, что ее любимая дочь обделена, она в эти дни всеми силами хлопотала над приданым для Линь Дунлин. Та, услышав о помолвке, поначалу поплакала и пошумела, но потом почему-то утихла.
- Юбилейный день рождения (整寿, zhěngshòu) — в китайской традиции даты, кратные десяти, считаются «полными» и празднуются с особым размахом. ↩︎
- Едва не выломали порог (踢破门槛, tīpò ménkǎn) — образное описание огромного наплыва посетителей, стремящихся выразить почтение. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
