Цинь-ши велела Цао Лихуань переезжать. Поскольку Хуэй-эр после побоев слегла и не могла подняться, Цао Лихуань пришлось собственноручно собирать ценности, шелка и прочие вещи. Она надеялась прибрать к рукам кое-какие ценные вещицы из Луосюэву, но не ожидала, что Хань-мама лично приведет людей, чтобы по описи проверить всякого рода утварь и мебель. Цао Лихуань затаила злобу, но сделала вид, будто она чиста и честна, и сказала Сянлань:
— Эта старая Цинь-ши, что никак не помрет, воистину обладает грязным сердцем и гнилыми легкими1. Кто я такая? Я человек с самым твердым характером, и на такие кошачьи да собачьи дела2 не опущусь. Даже если буду помирать с голоду на улице, не возьму из их дома ни единого обрывка нити!
Сянлань, опустив голову, с холодной усмешкой вышла. Лю-поцзы потянула её за рукав и сказала:
— Теперь, когда она съезжает из Луосюэву, я наконец вздохну спокойно. В конце концов, моя служба — приглядывать за этим двориком, и куда она отправится, меня не касается. А вот тебе всё ещё придется терпеть её нрав.
Сянлань улыбнулась и ответила:
— Это ненадолго, от силы полгода, и она должна будет выйти замуж.
Цао Лихуань прежде часто жаловалась, что в Луосюэву тесно, но по сравнению с новым жильем, прежнее место казалось великолепными чертогами. Этот дворик в западной части поместья был совсем крошечным, а дом — изрядно обветшалым. Хотя на окнах обновили сетки и провели ремонт, он всё равно не выглядел светлым и чистым. Мебель внутри тоже была старой, и если бы не благовония, можно было бы почувствовать слабый запах плесени.
Лицо Цао Лихуань было мрачнее дна котла. Сянлань и Хуай Жуй лишь молча разбирали вещи, не произнося ни слова. В это время Сы Цяо, поддерживаемая под руки, пришла к Цао Лихуань засвидетельствовать почтение. Цао Лихуань окинула Сы Цяо взглядом: внешность посредственная, с виду не слишком смышленая — и осталась недовольна. Расспросив, она узнала, что Сы Цяо купили со стороны, а её родные почти все вымерли. Цао Лихуань втайне скрипнула зубами от злости, думая: «Я-то надеялась, что когда буду выходить замуж, а служанок при мне будет мало, попрошу у семьи Линь одну, лучше всего Хуай Жуй — её дед и отец заправляют лавками, там есть чем поживиться. На худой конец подошла бы и Сянлань: работает хорошо, терпелива и покорна, легко помыкать. А мне подсунули эту девчонку, от которой никакого проку. Слышала от Хуэй-эр, что она ни за какое дело взяться не может, да ещё и круглая дура. Ну и досада!» Даже не подняв глаз, она в пару слов выставила Сы Цяо из комнаты.
Прибрав в спальне Цао Лихуань, Сянлань вернулась в свою каморку и, едва переступив порог, увидела Сы Цяо, которая, уткнувшись в постель, стонала от боли. Сделав пару шагов к ней, Сянлань увидела, что та бледна, лоб покрыт каплями пота, а губы пересохли и шелушатся. Сянлань втайне вздохнула, обернулась, налила чашку воды и, подойдя, тихо проговорила:
— Выпей немного. Мы только переехали, горячей воды ещё нет, попозже я вскипячу чайник и заварю тебе горячего чаю.
Сы Цяо прошептала:
— И просто воды достаточно.
Превозмогая боль, она приподнялась и осушила большую чашку.
Сянлань осторожно приспустила штаны Сы Цяо и ахнула: ягодицы были в синих и багровых полосах, местами проступила кровь, всё сильно распухло. Сянлань подумала, что в этот раз приложились крепко — еще чуть сильнее, и могли бы повредить кости, не ровен час, хромой бы осталась.
Сы Цяо с плачем спросила:
— Как… как моя рана?
Сянлань утешила её:
— Ничего страшного, это лишь раны на коже да плоти, смажем лекарством, отдохнешь несколько дней, и всё пройдет. Подожди, я принесу мазь.
Она проскользнула в комнату Цао Лихуань, тайком взяла полпузырька лечебного масла, оставшегося после Хуэй-эр, и принялась осторожно втирать его в кожу Сы Цяо.
Сы Цяо не переставала стонать, вцепившись пальцами в подушку; от боли её губы побелели, а пот катился градом. У Сянлань всегда было мягкое сердце, и, видя это, она преисполнилась еще большего сострадания.
— Потерпи немного, — сказала она, — когда действие лекарства разойдется, станет легче.
Сы Цяо долго молчала. Когда Сянлань закончила втирать мазь и поднялась, чтобы уйти, она заметила, что лицо девушки залито слезами. Крупные капли падали на подушку, оставив на ней мокрое пятно, но Сы Цяо лишь кусала губы, не желая издавать ни звука. Сянлань вздохнула, снова присела рядом и сказала:
— Ты… впредь будь осмотрительнее. Хуань-гунян — особа проницательная, так что в будущем следи за словами и поступками, работай усердно, тогда и жизнь будет сносной.
Сы Цяо, всхлипывая, проговорила:
— Сама виновата. Если бы не позарилась на ту пару серебряных браслетов и не подумала бы, что ничего не будет, если поддакну паре неосторожных слов… кто же знал, что всё обернется такой бедой…
Сянлань покачала головой и понизила голос:
— Разве можно разносить сплетни о хозяевах?
Сы Цяо со слезами на глазах ответила:
— Теперь-то я понимаю, да поздно уже…
- Грязное сердце и гнилые легкие ([脏心烂肺], [zàng xīn làn fèi]) — образное выражение, описывающее крайне подлого и порочного человека. ↩︎
- Кошачьи да собачьи дела ([猫的狗的事儿], [māo de gǒu de shìr]) — метафора мелких краж, воровства или недостойных поступков. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
