Четвёртый Шунь-эр увидел Сянлань, и это было для него словно радость, спустившаяся с небес. От нетерпения он был сам не свой, будто пять коньков и шесть зверей1 на душе скреблись; рот растянулся до самых ушей. Он подбежал вприпрыжку и сказал:
— Ох… Сянлань-мэймэй, ты всё же пришла, заставила же ты гэгэ подождать.
У Сянлань были дела, и ей было не до пустой болтовни с ним. Войдя в комнату Цао Лихуань, она открыла ящик туалетного столика и принялась искать расшитый мешочек. Четвёртый Шунь-эр уже изнывал от нетерпения; увидев её точёный, словно из белой яшмы, профиль, он сглотнул слюну, шагнул вперёд и обхватил её. Не переставая выкрикивать «мэймэй», «милая мэймэй», он пробормотал:
— Хуань-гунян уже всё позволила, сегодня гэгэ хорошенько тебя приласкает.
Он потянулся к ней, обдавая запахом вина, и, крепко сжав в объятиях, начал осыпать грубыми поцелуями.
Сянлань, обезумев от страха, отчаянно сопротивлялась. Стоило ей открыть рот, чтобы закричать, как Четвёртый Шунь-эр накрыл её рот и нос своей огромной ладонью и поволок к кровати. Сянлань брыкалась и отбивалась ногами, но разве могла она сладить с мужчиной? Вот уже Четвёртый Шунь-эр прижал её к постели, ворот её кофты был разорван. Увидев полоску белоснежной кожи, он ошалел, плоть его напряглась, словно пест, и, желая немедленно приступить к делу, он с треском окончательно разорвал на ней одежду. Сянлань, полная жгучей ненависти, рванулась вперёд изо всех сил и яростно полоснула ногтями по глазам Четвёртого Шунь-эра. Не успев уклониться, тот взвыл, на лице его остались четыре кровавые борозды, а сам он ударился головой о раму кровати. Сянлань, улучив момент, выбежала наружу, крича во всё горло:
— Спасите! Помогите!
Но во дворе стояла тишина. Как только она добежала до ворот, Четвёртый Шунь-эр выскочил следом, громко ругаясь:
— Ах ты, маленькая потаскуха!
Он подскочил и обхватил её за талию. Сянлань поскользнулась и упала на землю, а Четвёртый Шунь-эр вцепился ей в ноги и поволок обратно в дом.
В душе Сянлань смешались отчаяние и ужас. Она издала несколько пронзительных криков. Когда её уже почти затащили на ступени, слёзы градом покатились из её глаз. В самый разгар этой отчаянной борьбы у ворот раздался громовой окрик:
— А ну стой! Совсем с ума сошёл!
Для Сянлань этот окрик прозвучал как высшая небесная музыка. Она подняла голову и сквозь пелену слёз увидела входящего мужчину. Четвёртый Шунь-эр вскинул взгляд и, заметив молодого господина в расшитых одеждах и статного телосложения, тут же узнал его. Кто это мог быть, если не Линь-да-е, Линь Цзиньлоу? Он мгновенно оцепенел, подумав про себя: «Дело дрянь!» Его руки, вцепившиеся в Сянлань, невольно разжались.
В руках и ногах Сянлань не осталось ни капли силы. Собрав последние крохи энергии, она подползла к ногам Линь Цзиньлоу, обняла его сапоги и горько зарыдала. Лицо Линь Цзиньлоу было мрачным, в глазах бушевала ярость. Он посмотрел на Четвёртого Шунь-эра. У того по спине пробежал холодок, прошиб холодный пот. Он хотел было бежать, но Линь Цзиньлоу преградил ему путь. Пока тот пребывал в замешательстве, Линь Цзиньлоу поманил его рукой:
— Подойди-ка сюда.
Четвёртому Шунь-эру ничего не оставалось, как сделать несколько шагов вперёд. Линь Цзиньлоу холодно усмехнулся:
— Свет средь бела дня, что это ты удумал?
Уголок рта Четвёртого Шунь-эра невольно дернулся, он с трудом выдавил подобие улыбки:
— Нет, ничего… Линь-да-е… Это, эту девку Хуань-гунян мне отдала… Нет, не так, она сама пыталась меня соблазнить, а как соблазнила — в кусты, она… она… она…
Не успел он договорить, как раздался звонкий хлопок — от этой оплеухи у Четвёртого Шунь-эра помутилось в глазах, а в ушах так зазвенело, будто он оглох. С глухим стуком он повалился на землю. Четвёртый Шунь-эр понимал, что дела плохи — как говорится, достойный муж не станет терпеть убыток, что прямо перед глазами. Кое-как придя в себя, он вскочил и, не разбирая дороги, бросился к воротам. Линь Цзиньлоу замахнулся ногой и так пнул его, что Четвёртый Шунь-эр кубарем покатился по земле, рухнул у основания стены, где его тут же вывернуло наизнанку; он лишь стонал, не в силах подняться. Никто и подумать не мог, что этот с виду утончённый мужчина обладает такой тяжёлой рукой. Слуга Линь Цзиньлоу по имени Шуанси, стоя у ворот двора, лишь причмокнул губами. Те, кто знал нрав Линь-да-е, понимали: сейчас их господин в неописуемом гневе, и всем остальным лучше держаться от него как можно дальше.
Шуанси стоял у входа, втянув голову в плечи и прикидываясь мертвым. Заметив, что несколько старух и молодиц решили полюбопытствовать, что происходит, он с суровым лицом подпёр бока и громко крикнул:
— А ну, на что уставились? Что здесь забыли? Проваливайте отсюда, живо, живо, живо!
Все знали Шуанси и понимали, что он и его брат-близнец Цзисян — люди, пользующиеся доверием Линь Цзиньлоу. Поэтому никто больше не смел приближаться: испуганно втянув головы, они понуро разошлись.
Линь Цзиньлоу наклонился и поднял Сянлань. Она не могла стоять на ногах и едва не осела на землю снова. Линь Цзиньлоу увидел её растерзанную одежду, сквозь которую проглядывал пунцовый дудоу, её растрёпанные волосы — причёска из двух пучков распалась, и спускающиеся пряди ещё больше подчеркивали белизну и нежность её личика. Сейчас она плакала, словно цветы груши под дождем2, до смерти напуганная и дрожащая всем телом. Она смотрела на него широко раскрытыми, затуманенными слезами глазами. Сердце Линь Цзиньлоу дрогнуло, но гнев разгорелся с новой силой. Сдерживая ярость, он мягко спросил:
— Всё ли с тобой в порядке? Нигде не ранена? Нужно ли позвать лекаря?
Сянлань действительно чувствовала, что чудом избежала смерти; всё ещё не оправившись от пережитого ужаса, она прильнула к нему и громко зарыдала.
- пять коньков и шесть зверей (五脊六兽, wǔ jǐ liù shòu) — архитектурные украшения на крыше традиционного дома; идиома, описывающая состояние крайнего беспокойства или нетерпения. ↩︎
- словно цветы груши под дождем (梨花带雨, lí huā dài yǔ) — образное выражение, используемое для описания плачущей красавицы. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
