Линь Цзиньлоу не обращал внимания на ее протесты. Щекоча ее, он приговаривал:
— Смеешь еще так глядеть на своего господина? А?
Пока они шутили, снаружи послышалось деликатное покашливание, и Шу Жань тихим голосом произнесла:
— Линь-да-е, прислали срочное послание.
Линь Цзиньлоу только тогда убрал руки и сказал:
— Вноси.
Сянлань поспешно поднялась и с раскрасневшимся лицом забилась в угол кана, поправляя волосы на висках.
С легкой улыбкой на губах Линь Цзиньлоу принял письмо. Но стоило ему вскрыть его и пробежать глазами по строчкам, как лицо его омрачилось. Он холодно хмыкнул:
— Хорош, ничего не скажешь, второй принц! С его волчьими амбициями1, он так боится, что Чжао Цзинь вновь возвысится2 и поддержит наследника, что опустился до таких грязных методов.
Взмахом руки он бросил письмо в жаровню. Сянлань вытянула шею и успела заметить на бумаге лишь одну строку: «Ночью Чжао Цзинь, будучи пьян, был брошен в сугроб и замерз насмерть».
Сердце Сянлань екнуло. Она смотрела, как угли в жаровне стремительно слизывают бумагу, превращая ее в пепел, и думала: «Хотя император и назначил наследника престола, в душе он все же больше благоволит второму принцу и часто говорит людям: „Этот сын похож на меня“. У второго принца есть военные заслуги, он держит в руках армию и не желает оставаться в тени. Он тайно устраняет инакомыслящих и то и дело вступает в схватку с Восточным дворцом. Наследник же нравом мягок, во всем проявлет терпение и уступчивость. Император уже в летах, здоровье его слабеет, и, кажется, ему недосуг следить за тем, как сыновья терзают друг друга… Боюсь, грядет новая буря из крови и ветра». Сянлань невольно вспомнила, как в прошлом семья Шэнь оказалась втянута в распрю из-за престолонаследия, что привело к страшной трагедии, и сердце ее наполнилось тревогой.
Той ночью Сянлань проснулась в самый предрассветный час и долго ворочалась с боку на бок. Линь Цзиньлоу рядом все еще был погружен в глубокий сон. Она осторожно переложила его руку, покоившуюся на ее плече, поднялась, оделась и присела на большой кан в нише за ширмой, в тоске попивая женьшеневый чай. Теперь ей стало гораздо лучше, но в душе царило смятение, словно она брела в темноте, не видя пути, и тревога не давала покоя. Перенеся эту болезнь, она стала смотреть на мир шире. То, что прежде казалось невыносимым, теперь она принимала с кротостью; если раньше в ее терпении неизменно сквозила обида, то теперь, не мучаясь от недугов, она поняла, как много в ее жизни было того, за что стоило благодарить судьбу. Она тихо вздохнула и поставила чашку на столик.
Линь Цзиньлоу, услышав движение, с закрытыми глазами долго шарил рукой рядом с собой, но, обнаружив пустоту, приоткрыл глаза и приподнялся. Откинув полог, он выглянул наружу. Лин Цин, дежурившая снаружи, увидев, что господин проснулся, поспешила подойти, чтобы прислужить ему. Линь Цзиньлоу спросил:
— Где Сянлань?
Лин Цин вполголоса ответила:
— И-найнай в нише за ширмой.
Линь Цзиньлоу накинул одежду и, шлепая домашними туфлями, вышел наружу. Увидев застывшую в задумчивости Сянлань, чей силуэт дышал невыразимым одиночеством, он почувствовал, как в груди неприятно сжалось. Понаблюдав за ней некоторое время, он подошел и спросил:
— Что ты тут застыла? Что случилось? По отцу с матерью соскучилась? Или в поместье стало невмоготу от скуки?
— Нет…
— Я и сам знаю, что тебе скучно. Как раз завтра я смогу выкроить свободное время и вывезу тебя проветриться. Слышал, за городом уже зацвела слива, поедем полюбуемся вместе.
И он тут же распорядился, чтобы служанки немедленно начинали сборы.
Сянлань поспешно возразила:
— Можно ведь и завтра все подготовить, к чему сейчас всех тревожить.
Но Линь Цзиньлоу не слушал. Отдав распоряжения, он приобнял Сянлань за плечи и, зевнув, проговорил:
— Ты не даешь мне спать, так я буду мучить их. Посмотрим, захочется ли тебе в следующий раз разгуливать посреди ночи. К тому же для поездки нужно припасти все необходимое: и еду, и одежду, и вещи для ночлега. А когда мы завтра уедем, у девчонок будет время вздремнуть.
Он был истинным тираном и не терпел возражений, так что Сянлань оставалось лишь смириться.
Рано утром следующего дня Линь Цзиньлоу действительно собрался везти Сянлань в путь. Служанки в спешке собрали четыре сундука. Сянлань удивилась:
— Мы ведь всего на день, к вечеру уже вернемся, зачем брать так много?
Шу Жань с улыбкой ответила:
— Найнай, вы и представить не можете, какой холод стоит снаружи. Нужно взять побольше теплой одежды, а еще ширмы, мягкие тюфяки, подбитые мехом накидки и пелерины, жаровни для ног и рук, да и для повозки углей побольше. Кроме того, разные сорта чая и сладости. А вдруг найнай, увидев красоты, захочет рисовать? Значит, нужны и кисти, и тушь, и бумага, и камни для туши. И постельное белье тоже — вдруг станет поздно и придется остаться на ночлег, на своем-то спать чище будет.
Договорив, она снова принялась раздавать указания служанкам, которые ехали вместе с Сянлань.
Когда сборы подошли к концу, Линь Цзиньлоу вернулся после утренней тренировки, умылся, переоделся и отправился засвидетельствовать почтение Цинь-ши. Узнав, что сын собирается за город любоваться сливами, Цинь-ши промолвила:
— В поместье тоже есть сливы, к чему зря куда-то ехать… Ты бы лучше остепенился. Твой старый господин приедет на днях. На днях я получила от него письмо: он спрашивал о делах семьи Цзян и о том, не пропадаешь ли ты по-прежнему на гулянках. Похоже, он весьма недоволен… Сын мой, что ты еще натворил, раз слухи дошли до ушей твоего деда?
— Моя дорогая а-нян, — с нетерпением отозвался Линь Цзиньлоу, — я уже в летах, что я могу натворить? В эти дни я либо в казармах, либо во дворце, либо дома. Я даже не спал толком, в лучшем случае выпил вина с Лао Юанем и остальными. А мои кутежи — это дела давно минувших дней, разве нет?
- Волчьи амбиции (狼子野心, láng zǐ yě xīn) — идиома, описывающая человека с коварным и необузданным честолюбием. ↩︎
- Снова возвыситься (东山再起, dōng shān zài qǐ) — буквально: «снова подняться с Восточной горы», метафора возвращения к власти после поражения. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
