В этот самый миг он внезапно задрожал всем телом, зубы его застучали, а сильная дрожь потревожила раны, делая боль еще невыносимее. Ему казалось, что он не в силах ни жить, ни умереть1, и он едва не раскрошил зубы от напряжения. Сянлань приникла к нему, крепко обняла и что-то зашептала на ухо, но он совсем ничего не слышал. Вскоре дрожь немного утихла, но через мгновение его охватил новый приступ судорог. Он терпел, стиснув зубы, чувствуя полное бессилие. Только Сянлань, прижимая его к себе, растирала ему лицо и руки, непрестанно дыша на них теплом и нашептывая что-то вроде Амитофо или Гуаньшиинь пуса. Казалось, она читала над ним сутры. Внимательно вслушиваясь в этот голос, он ухватился за него, как за тонкую нить жизни. Это повторялось снова и снова, он был изможден до предела, но в самой глубине его существа все еще таилась твердость, и он не позволял себе издать ни единого стона. Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем он наконец смог заговорить. Прерывисто, сиплым голосом он прохрипел:
— Нет, ничего страшного… Да-е прежде доводилось сражаться в Ляодуне… когда тело отмерзает после обморожения, всегда бьет такой озноб…
Он словно услышал, как Сянлань с облегчением вздохнула и, всхлипнув, проговорила: «Пуса помиловал». Собрав все силы, он потянул Сянлань за собой, чтобы она легла. Она так устала, что не могла сопротивляться.
— Раз все так обернулось, — хрипло произнес Линь Цзиньлоу, — думать об этом бесполезно, жизнь и смерть во власти судьбы. — Он помолчал и добавил: — Поспи немного, ты сегодня натерпелась…
Его рука сжала плечо Сянлань, и он не смог продолжать. С трудом передвинувшись, он укрыл Сянлань плащом, что был обмотан вокруг него. Сянлань осторожно набросила на них обоих одежду и прикрыла их лица тонким одеялом. В этот момент Линь Цзиньлоу закрыл ее уши ладонями и прошептал:
— Спи, да-е посторожит один час, а потом сменишь меня.
Сянлань что-то невнятно пробормотала в ответ и уснула, едва закрыв глаза.
Линь Цзиньлоу стащил с лица одеяло и уставился в небо. Камыш над головой колыхался, а луна на краю небосвода то появлялась, то исчезала за тучами. Криков битвы больше не было слышно; эти маленькие заросли камыша словно стали для него целым миром. Все его тело ныло, а боль не давала уснуть, так что лучше было дать Сянлань как следует отдохнуть. Он опустил взгляд на женщину, уткнувшуюся лицом ему под мышку. Он всегда считал, что повидал множество людей и обладает проницательным взором, но эту Сянлань он так и не смог разгадать. Пока она жила в поместье семьи Линь, он, подобно тому, как изматывают сокола2 при дрессировке, по крупицам вытравливал из нее дерзость и гордость. Из колючей и ершистой она постепенно стала молчаливой, но в глубине ее души всегда жило упрямство. Со временем и это упрямство, казалось, растаяло, будто она научилась сносить любые горести и обиды. Однако в тишине она изменилась, став совсем не такой, как прежде. Упрямство и гордость исчезли, но сама она обрела внутреннюю цельность и глубину. В эту снежную морозную ночь, среди бесконечных бедствий, она фактически спасла ему жизнь, проявив больше мужества и стойкости, чем любой мужчина.
Линь Цзиньлоу так и лежал с открытыми глазами, глядя в небо и о чем-то сосредоточенно размышляя.
На горизонте показалась белизна, подобная рыбьему брюху, и Линь Цзиньлоу разбудил Сянлань. Она села, с силой потерла глаза, отвязала от пояса парчовый мешочек и достала из него помятую сладость. Слегка подтолкнув Линь Цзиньлоу, она сказала:
— Да-е, поешьте немного, а потом снова ложитесь спать.
С этими словами она поднесла угощение к его губам. Линь Цзиньлоу с закрытыми глазами откусил кусочек и принялся жевать очень-очень медленно, словно подавляя тошноту, чтобы проглотить еду.
— Проклятье, — прошептал он в бессилии, — сухое, твердое, приторно-сладкое до одури. Гаже, чем вчерашнее сухое мантоу.
— В такой холод сладкое полезно, — ответила Сянлань, — съешьте еще хоть немного.
Линь Цзиньлоу, нахмурившись, откусил еще раз, медленно проглотил и, открыв глаза, спросил:
— Откуда это у тебя? Ты тоже поешь… — Увидев лицо Сянлань, он внезапно замер. Протянув руку, он осторожно коснулся ее щеки. — Болит?
- не в силах ни жить, ни умереть (求生不得求死不能, qiú shēng bù dé qiú sǐ bù néng) — китайское идиоматическое выражение, описывающее состояние крайних мучений. ↩︎
- изматывать сокола (熬鹰, áo yīng) — метод дрессировки ловчих птиц путем лишения их сна; в переносном смысле означает изнурение человека с целью сломить его волю. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
