Линь Цзиньлоу вернулся в Чанчуньтан, когда Сянлань уже закончила утренний туалет. На кан-столе были расставлены несколько блюд и горячий суп — всё явно только что приготовили. Линь Цзиньлоу не стал умываться, а сразу позвал Сянлань разделить с ним трапезу. Сянлань сказала:
— Линь-да-е, умойтесь и переоденьтесь, а потом уже ешьте.
— Пока буду переодеваться, всё остынет. Давай сначала поедим, — ответил Линь Цзиньлоу. Он положил кусочек каштанового пирожного в маленькое блюдце перед Сянлань.
Сянлань подняла палочки и взглянула на него. Линь Цзиньлоу с легкой улыбкой произнес:
— Что такое? Разве ты не положишь мне еды?
Сянлань опешила. Опустив голову и немного помедлив, она подцепила палочками порцию мелко нарезанных овощей «серебряные нити» и положила в тарелку Линь Цзиньлоу. Тот сразу помрачнел.
Больше они не проронили ни звука, молча продолжая обедать.
Закончив трапезу, Линь Цзиньлоу подошел к письменному столу и начал по одной доставать из футляра картины Сянлань, разворачивая их. Она не удержалась от вопроса:
— Что вы делаете?
Разворачивая свитки, Линь Цзиньлоу проговорил:
— На днях, когда я лежал в постели и не мог пошевелиться, разве я не просил тебя нарисовать пару твоих лучших картин, чтобы я мог взглянуть? Где они?
— Я найду, — Сянлань вытянула два тубуса и протянула ему. — Вот эти.
Линь Цзиньлоу развернул их. На одной была изображена Великая Бодхисаттва Гуаньинь с чистым сосудом-цзинпином в руках: опущенный взор, величественная осанка, божественные одежды развеваются, словно от порыва ветра, оживляя всю бумагу — дух передан через форму с изысканной тонкостью. На второй картине был «Вид на берег реки в снежную ночь»: пологие горы вдали, высокие кручи вблизи, всё расположено в гармоничном беспорядке; прибрежные заросли тростника колышутся на ветру, усохшие деревья среди скал, всё укрыто белоснежным ковром. Это была сцена их общего бедствия.
Линь Цзиньлоу нахмурился:
— Почему ты нарисовала именно это? Я-то думал, ты, как обычно, изобразишь каких-нибудь цветов, птиц или рыб с насекомыми.
Сянлань лишь улыбнулась, промолчав. Линь Цзиньлоу, конечно, не знал, с каким благоговением она накладывала мазок за мазком, рисуя Гуаньинь и моля Бодхисаттву сохранить ему жизнь и даровать покой. А в ту снежную ночь, пройдя через смертельное испытание, она пережила внезапное озарение.
Линь Цзиньлоу долго вертел картины так и эдак, после чего произнес:
— Ну ладно, хоть они и не к месту, но нарисованы и впрямь превосходно. — С этими словами он скатал свитки, сунул их под мышку и направился к выходу.
Сянлань поспешила за ним:
— Куда это вы, Линь-да-е?
Линь Цзиньлоу обернулся и посмотрел на нее с усмешкой:
— Куда? Ради тебя иду в бой. Ты, белоглазый волк, даже еды мне положить не можешь без лишних слов. — Он ущипнул Сянлань за кончик носа и, стиснув зубы, с чувством добавил: — И для кого я только так стараюсь, не напрашиваюсь ли я сам на неприятности!
Он развернулся и пошел прочь, на ходу впихивая свитки в руки Шу Жань:
— Позови Цзисян и Шуанси, пойдем со мной в двор старого господина.
В северо-западном углу пекинского поместья семьи Линь находился павильон Юшитан — место, где в тишине и покое жил Линь Чжаосян. Там было около десяти комнат, передние залы и задние покои, а войти туда можно было прямо с улицы. Линь Чжаосян вел затворнический образ жизни, поэтому его усадьба была тише обычных мест: слуги ходили медленно и бесшумно, слышалось только пение птиц.
Войдя во двор, Линь Цзиньлоу невольно сбавил шаг. Вспоминая проницательный взгляд и острый ум Линь Чжаосяна, он почувствовал робость. «Этот старик в свои годы, и зачем ему быть таким прозорливым?» — подумал он. Говорят, что человек к старости превращается в духа1, и его дед еще в молодости был тем еще хитрецом, тая в душе тысячи замыслов. Прожив столько лет, он почти стал небожителем, целыми днями скрывая свою мудрость за напускным безразличием. Линь Цзиньлоу — единственный, кто не мог видеть его насквозь; каждый раз, когда он совершал ошибку, дед указывал на неё, внушая внуку глубокое почтение и трепет.
Подняв голову, он увидел Гэн Тунгуя, доверенного слугу Линь Чжаосяна, который выходил с клеткой для птиц в руках. Линь Цзиньлоу поспешил к нему с широкой улыбкой:
— Дядя Гэн, спозаранку выгуливаете птиц для дедушки?
Лицо Гэн Тунгуя расплылось в улыбке, словно цветок хризантемы. Посмотрев на Линь Цзиньлоу, он сказал:
— Старший гунцзы пришел? Редкий гость. Неужели в этот раз натворили бед, которые не расхлебать? Скажите старому слуге правду, чтобы я успел послать за Лао-тайтай.
Гэн Тунгуй видел, как рос Линь Цзиньлоу, их связывали давние узы, и, будучи в почете у Линь Чжаосяна, он не стеснялся в выражениях.
Линь Цзиньлоу ответил:
— Да как можно! Я просто подумал, что раз поправился, то должен совершить утреннее и вечернее приветствие2.
— О! — рассмеялся Гэн Тунгуй. — Редкость, истинная редкость. Ну, ступайте, старый господин сейчас один, любуется цветами в комнате.
— А как же… Лао-тайтай?
— Госпожа и вторая госпожа выбирают узоры для шелка на этот год, Лао-тайтай тоже пошла посмотреть на суету.
— …А где Юань-гэ-эр?
— Третий господин взял четвертого с собой и ушел, — Гэн Тунгуй снова улыбнулся. — Сегодня здесь тихо, вы с дедом сможете душевно поговорить. Последние дни старый господин вспоминал о вас каждый день.
— А? И что же он говорил?
— Хе-хе, мне, слуге, не пристало много болтать. Сами всё узнаете, как войдете.
— Ну нет, дядя Гэн, постойте… — Гэн Тунгуй не обратил внимания на зов Линь Цзиньлоу и, посмеиваясь, вышел с клеткой за вторые ворота. Этот старый пройдоха за годы рядом с дедом тоже превратился в старого лиса.
На сердце у Линь Цзиньлоу было неспокойно. Стоявший позади Шуанси осторожно протянул тубусы с картинами:
— Линь-да-е, вот это…
Линь Цзиньлоу с раздражением выхватил их:
— Давай сюда и проваливай.
Он шагнул внутрь и вдруг заметил маленькую тень, метнувшуюся за шпалеру с виноградом. Обладая отменной реакцией, Линь Цзиньлоу в один прыжок настиг беглеца и схватил его за шкирку, прикрикнув:
— Куда это ты? Увидел гэгэ и даже не поклонился? Совсем страх потерял?
Линь Цзиньюань, не сопротивляясь, повис в руках брата. Его бледное личико расплылось в плутовской улыбке:
— Хи-хи, гэгэ, я просто тебя не заметил. Третий гэгэ велел мне идти с ним играть.
- Человек к старости превращается в духа ([人老成精], [rén lǎo chéng jīng]) — образно о мудрости, проницательности и хитрости пожилых людей. ↩︎
- Утреннее и вечернее приветствие ([晨昏定省], [chén hūn dìng xǐng]) — конфуцианский обычай выражать почтение старшим, навещая их утром и вечером для справки о здоровье. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
