Цзян Сиюнь уставилась на Сянлань своими чистыми округлыми глазами, втайне стиснув зубы. Она видела, как Сянлань только что подмигивала Ли Мяочжи, и, украдкой глянув в окно, заметила там смутные тени людей. Скорее всего, это был Линь Чжаосян. Понимая, что сейчас она словно оседлала тигра, с которого трудно слезть1, и признавать вину нельзя, она приняла скорбный вид и прошептала:
— Я знаю, ты злишься на меня… но в этот раз мне правда нанесли несправедливую обиду… — Слезы снова покатились по её щекам.
Сянлань пристально смотрела на неё некоторое время и вдруг спросила:
— Си-гунян, я давно хотела тебя спросить: то, что пятая Си-гунян так любит ластиться и капризничать2, — это зов сердца и твоя истинная природа или же у тебя есть иная цель?
Этот вопрос ошеломил Цзян Сиюнь.
Сянлань смотрела на неё с легким пренебрежением, но ещё больше в её взгляде было сострадания:
— Ластиться и притворяться послушной перед самыми близкими и любимыми людьми, искать их расположения и жалости — это естественно и исходит от сердца, это выглядит мило. Но если превратить это в навык, в умение, чтобы получать выгоду и вещи, не трудясь, то это постыдно. Сколько в твоих поступках искренности, ты сама лучше всех знаешь. Знаешь ли, каждый раз, когда я вижу, как ты кривляешься перед теми, от кого можно получить выгоду, мне становится жаль тебя. Превращать прекрасные стороны своей натуры в предмет сделки — самое печальное, что может быть на свете, и то, как ты сейчас разыгрываешь здесь спектакль, — тоже.
Эти слова ударили Цзян Сиюнь в самое сердце. Она уставилась на Сянлань покрасневшими глазами, взгляд её постепенно становился суровым, а слезы градом катились по лицу. Дрожащими губами она произнесла:
— Что ты понимаешь… ты ничего не понимаешь… ты ничего не знаешь… ты думаешь, я сама этого хочу?..
Сянлань спокойно ответила:
— Хочешь ты того или нет, этот путь ты выбрала сама. Не нужно так на меня смотреть. Ты человек проницательный, и даже если связать всех, кто находится в этой комнате, они не сравнятся с тобой. Ты должна понимать, на что я только что намекала. А раз так, то лучше уйми свои слезы. Если дело примет серьезный оборот, ты и сама не выйдешь из него чистой.
Нежные белые руки Цзян Сиюнь мертвой хваткой вцепились в платок, она закусила губу и перестала рыдать.
В комнате на мгновение воцарилась тишина, слышны были только всхлипы Су Мэйжу.
Сянлань глубоко вздохнула, радуясь про себя, что Мяочжи, Мэйжу и Сиюнь — женщины умные, понимают всё с полуслова и не стали устраивать бессмысленных сцен, чем сэкономили ей немало сил.
Линь Чжаосян стоял снаружи и едва заметно кивнул. Только что в комнате царил полный беспорядок. Сянлань, войдя туда в своем двусмысленном положении, не стала прикрываться именами старших, чтобы подавить других, не кичилась властью и не кричала. Она говорила тихо, и он не всё расслышал отчетливо, но видел, что её мягкая речь и приветливый вид смогли в несколько слов разрешить ситуацию, хотя в комнате собрались далеко не простаки.
Линь Дунци стояла подле Линь Чжаосяна, поддерживая его. Заметив, как он то кивает, то качает головой, она тихо спросила:
— Дедушка?
Линь Чжаосян взглянул на Линь Дунци и внезапно вздохнул:
— Ци-цзе-эр, запомни одну вещь: тот, кто способен мягким шепотом заставить людей замолчать и прислушаться к своим словам, гораздо внушительнее тех, кто пытается подавить обстановку громким голосом и грозным видом. Неудивительно, что даже такого сорвиголову, как Лоу-эр, она сумела покорить.
Не успел он договорить, как Цинь-ши в сопровождении Хун Цзянь и Шу Жань поспешно подошла к ним. Увидев Линь Чжаосяна возле флигеля, она поспешила вперед:
— Старый господин, как вы здесь оказались?
Этот возглас переполошил тех, кто был внутри. Линь Чжаосян кашлянул и, опираясь на Линь Дунци, медленно подошел к дверям. Жуйчжу уже подняла полог, Линь Чжаосян переступил порог, а Цинь-ши и остальные последовали за ним.
Линь Чжаосян вошел в комнату, сел и холодным взглядом обвел присутствующих.
Су Мэйжу уже всё поняла, колени её подогнулись, и она тут же рухнула на пол. Горько плача, она проговорила:
— Старый господин… прошу вас, рассудите нас… неважно, что оскорбили меня одну, но теперь задето достоинство всей семьи Линь… — Она не договорила, слова застряли в горле, она едва могла дышать, являя собой жалкое зрелище.
Цзян Сиюнь, видя, как Су Мэйжу заливается слезами, поспешила опуститься на колени с другой стороны. С лицом, полным печали и обиды, едва сдерживая слезы, она заговорила:
— Между мной и Су-инян вышло недоразумение на словах, из-за чего Су-инян рассердилась. Если это повредит её здоровью, то вина будет полностью на мне… Все ошибки мира — только моя вина… Но на сердце у меня действительно горько. Это была всего лишь случайная шутка, возможно, я сорвалась, но почему Су-инян приняла это на свой счет? Я говорила о деле господина Цзя, о котором знает весь Пекин. Если завтра кто-то другой упомянет об этом, а Су-инян снова примет близко к сердцу, тогда… тогда… — Цзян Сиюнь не смогла продолжать, всхлипнула и, отвернувшись, закрыла лицо руками.
Линь Мяочжи не выдержала и шагнула вперед:
— Вот именно, старый господин, это были лишь непреднамеренные слова, просто шутка. — С этими словами она взглянула на Су Мэйжу. — Просто некоторые, возможно, чувствуют за собой вину, вот и кажется им, что в каждой истории над ними насмехаются.
Линь Дунсю фыркнула и пробормотала, словно про себя:
— Шутка это была или нет? Неужели другие такие дураки и ничего не понимают? Только совсем безумный станет примерять на себя бранные слова.
Линь Дунци поспешно толкнула Линь Дунсю, та закатила глаза и нехотя замолчала.
Су Мэйжу ничего не отвечала, лишь качала головой, плача еще более жалобно.
Цзян Сиюнь тоже не медлила. Она проползла на коленях несколько шагов к Линь Чжаосяну, вцепилась в край его одежд и, обливаясь слезами, горестно запричитала:
— Старый господин, каждое моё слово идет от сердца. Я лишь пересказала забавную историю, у нас с Су-инян вышла короткая размолвка, я бы потом извинилась, и дело с концом, лишь бы не поднимать шума и не омрачать празднование долголетия лаофужэнь и лаотайтай. Кто же знал, что Су-инян расскажет об этом второй тёте и доведет её до обморока. Мое сердце полно раскаяния, я всё это время просила у Су-инян прощения… — С видом глубочайшего отчаяния она жалобно плакала, повернувшись к Су Мэйжу: — Су-инян, Су-инян, я еще раз прошу у тебя прощения. Если гнев твой не прошел, отругай меня еще раз, побей меня, пни меня, если тебе от этого станет легче, делай что угодно. — Она говорила, захлебываясь слезами в глубокой печали.
- Оседлать тигра, с которого трудно слезть (骑虎难下, qí hǔ nán xià) — оказаться в ситуации, когда опасно продолжать начатое, но невозможно отступить. ↩︎
- Ластиться и капризничать (撒娇卖乖, sā jiāo mài guāi) — прикидываться милым и послушным ребенком, используя капризы для достижения своих целей. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
