Он заговорил:
— Жива она или мертва, такая девушка, как Сань-мэймэй, оказавшись одна на чужбине, без рассудка и без умений, вряд ли найдет себе добрую долю. Теперь я считаю её мертвой; совершу ли я благое дело ради её кармы или закажу поминальную службу — это лишь чтобы успокоить сердце. Не говори об этом второй тётушке Люй, боюсь, она не вынесет.
Сянлань кивнула и невольно тихо вздохнула.
Какое-то время они беседовали. Линь Цзиньлоу выбирал интересные случаи из того, что видел и слышал снаружи, и пересказывал Сянлань. Затем он добавил:
— У меня есть кое-что для тебя.
С этими словами он отдал распоряжение, и слуги принесли шкатулку. Открыв её, Сянлань увидела внутри стопку бумаг: то были письма, а также сложенные, еще не оформленные в свитки небольшие листы каллиграфии и рисунков. Сянлань развернула их и с изумлением обнаружила, что те письма и свитки были оставлены её дедом и отцом в прошлой жизни. Пораженная, она резко вскинула голову и посмотрела на Линь Цзиньлоу.
Линь Цзиньлоу произнес:
— У Шэнь Гуна был прекрасный почерк. В свое время я оставил несколько его писем, чтобы использовать как прописи. Позже, когда с семьей Шэнь случилась беда, большинство их писем и бумаг в домах знакомых были преданы огню. Старшие просто забыли, что у меня тоже кое-что осталось. Прошло много времени, я и сам об этом не вспоминал, так и лежали они в шкатулке, покрываясь пылью. Только на днях, когда прибирались в кабинете, они вновь увидели свет.
Сянлань перебирала письма, и вдруг слезы задрожали на её ресницах. Она опустила веки и, сжимая бумаги, промолвила:
— Отдай их мне, это единственное, что осталось на память…
Линь Цзиньлоу молча смотрел на неё. Сянлань подняла глаза:
— Хочешь послушать о моей связи с семьей Шэнь?
Линь Цзиньлоу оторопел и кивнул.
— В прошлой жизни я была старшей внучкой в роду Шэнь от законной жены, и звали меня Цзя Лань. То, что я говорила тебе тогда, не было нелепой шуткой или насмешкой.
— В самом деле?
— В самом деле. В тот день дед был признан виновным, дом обыскали, и семья рухнула в одночасье. Когда на следующий день я получила известие, дом моих свекров уже был плотно окружен стражей. Позже, когда меня доставили в тюрьму, мама и сестры уже находились в другой камере. Я не смела крикнуть им ни слова, стражники сзади орали и подгоняли нас, так что я могла лишь беспомощно оглядываться. Как жалка я была тогда в своей наивности, всё еще верила, что смогу повидаться с родными, но тот взгляд оказался последним прощанием.
— Я слышал, мать и дочери из рода Шэнь покончили с собой в Цзяофансы… Ты не попала туда?
— Нет, меня отправили в ссылку вместе с семьей мужа. Помню, в день отъезда дошли слухи, что деда и остальных уже казнили у Полуденных ворот. Тот день был омрачен беспросветной печалью, слезы на моем лице не высыхали. Позже, когда мы остановились отдохнуть в полуразрушенном храме Гуаньинь, я опустилась на колени перед богиней и от всего сердца молила: «Если кто-нибудь сможет похоронить членов моего рода Шэнь, чтобы души предков обрели покой в загробном мире и имели пристанище, то в следующей жизни я стану их служанкой или рабой и «свяжу траву, чтобы отплатить за добро»1».
Сянлань посмотрела на Линь Цзиньлоу и тяжело вздохнула:
— Прежде я не понимала, почему в этой жизни стала служанкой в твоем доме, но когда увидела родовое кладбище, всё внезапно прояснилось.
— А что было потом?
— Потом мой муж из той жизни умер от болезни в пути, а вскоре и я, изнуренная нуждой и недугами, скончалась на дороге.
Сянлань на мгновение заколебалась и в итоге не стала говорить, что Сун Кэ и был тем Сяо Ханом.
— Когда я вновь открыла глаза, пребывая в полузабытьи, то уже стала служанкой в семье Чэнь. Иногда, вспоминая прошлое, я и сама гадаю, не было ли это лишь долгим сном, просто во сне я слишком сильно вжилась в роль и приняла её за правду.
— Вот оно как.
— Ты веришь мне?
— Верю, отчего же не верить. Чему бы ты ни сказала, я всему верю, — Линь Цзиньлоу смотрел на Сянлань с выражением твердой уверенности.
Про себя же он подумал, что теперь понятно, почему Сянлань так усердно совершала обряды на могилах семьи Шэнь, почему знала все их дела в мельчайших подробностях, а её почерк и стиль живописи точь-в-точь повторяли манеру Шэнь Гэлао. Если бы её не обучал лично дед, как могла бы она получить такое истинное знание? Раньше он удивлялся, как у такой четы, как Чэнь Ваньцюань и Сюэ Ши, могла вырасти подобная дочь: игра на цине, шахматы, каллиграфия и живопись, рукоделие, манеры в еде и одежде, самообладание и умение держать себя в обществе — всё в ней было иным. Оказывается, корни таились здесь. Бывает, мелкие чиновники выбиваются в люди и их дочери, или служанки в богатых домах, пытаются строить из себя барышень, но они лишь перенимают жеманство да привычку к роскоши. А столетнее наследие великого клана, его дух и воспитание проникают в саму кровь и плоть, этого не добьешься простым подражанием.
Выслушав слова Линь Цзиньлоу, Сянлань вымученно улыбнулась и вложила свои ладошки в его руки, словно черпая в нем силы:
— Сначала я думала, что если дед и другие, подобно мне, переродились, то, быть может, мы встретимся в этой жизни. Но потом поняла, что существует «пелена забвения между жизнями»2, к тому же людское море безбрежно, а человеческая жизнь непостоянна. Те, кто были вместе в прошлом, встретившись в настоящем, могут не узнать друг друга, а если и узнают, то неведомо, обернется это счастьем или бедой. Я лишь горюю о том, что так и не увиделась в последний раз с самыми близкими людьми.
Линь Цзиньлоу видел, с какой тоской Сянлань смотрит в окно, и её брови сошлись в печали, подобно лотосу в росе. Он не мог описать словами свои чувства: то, что Сянлань доверила ему свою самую сокровенную тайну, означало её безграничное доверие. Ему было и больно за неё, и в то же время на душе стало светлее. Он обнял её и через некоторое время произнес:
— Кем бы ты ни была — бывшей служанкой или дочерью семьи Шэнь, для меня ты остаешься собой, моей женой, и в этом нет никакой разницы. Но то, сколько горестей тебе пришлось испить, отзывается болью в моем сердце. Гибель семьи Шэнь до сих пор остается запретной темой, но в Восточном дворце в частных беседах вздыхали, что в свое время расправа над ними была чрезмерно суровой. Когда новый государь взойдет на престол, он непременно восстановит доброе имя рода Шэнь.
Он закончил говорить, но Сянлань долго не шевелилась. Спустя время он опустил голову и увидел, что она тихо прильнула к его груди, а её лицо уже было залито слезами.
Линь Цзиньлоу достал платок, вытер её слезы и, обняв, слегка покачал. Посмотрев в окно, он заметил, что уже стемнело и пришло время зажигать фонари. Он промолвил:
— Сегодня праздник Юйланьпэнь, не хочешь ли выйти прогуляться? Снаружи храмовая ярмарка, там очень оживленно.
Сянлань охрипшим голосом ответила:
— Но там столько народу, нас могут задавить в толпе…
— Разве я поведу тебя туда, где толпятся люди? Пойдем, я отведу тебя в одно чудесное место.
Сказав это, он велел слугам приготовить всё необходимое. У Сянлань на душе было тяжело, и ей действительно хотелось развеяться. Оба переоделись для выхода. Сянлань села в паланкин и выехала через боковые ворота поместья. Путь пролегал через городские рынки и улицы, где царило невероятное оживление, а крики торговцев не смолкали ни на миг. Паланкин несли прямо к близлежащему холму, для которого Линь Цзиньлоу заранее приказал воинам и страже очистить дорогу и закрыть доступ для посторонних.
- «свяжу траву, чтобы отплатить за добро» (结草衔环, jié cǎo xián huán) — китайская идиома, означающая глубочайшую благодарность и верность, готовность отплатить за оказанное благодеяние даже после смерти. ↩︎
- «пелена забвения между жизнями» (隔世之迷, gé shì zhī mí) — буддийское и даосское представление о том, что при перерождении душа забывает события прошлых воплощений. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
