«Мне говорили, что любовь — это терпение, снисходительность, всепрощение и надежда, что это способность вечно оставаться на том берегу, не приближаясь, не соединяясь, лишь молча созерцая, если это приносит счастье другому. Но, моя любовь эгоистичная, безнадёжная, пылкая, полная расчётов и жажды взаимности, она способна ранить и другого, и себя. И всё же она проникла в мои кости, вонзилась в сердце, бьётся в такт пульсу и не остановится, пока не наступит смерть. Разве, это не любовь?»
Повозка миновала несколько извилистых переулков и остановилась у ворот Цзиньсян. Прямо перед ними раскинулся густой лес, ветви и листва настолько плотные, что закрывали половину неба, даже солнечный свет не мог пробиться. Оставались лишь высокие железно-красные стены, потрескавшиеся от времени, лёгкое прикосновение пальца осыпало их разноцветную штукатурку.
Белая рука подобрала полы плаща и откинула занавеску повозки. Солнечный свет упал на её виски, ветер развеял пряди волос, открыв участок лба, белого, словно вечерний снег на пике Линсяо, почти прозрачного, источающего изнутри кожи холодную тонкость, от которой всё вокруг будто замерзало. Уголки её глаз слегка приподняты, в руках бамбуковый зонт с каркасом из того же материала, прикрывающий лицо, оставляя видимым лишь худой подбородок.
Бэй-эр, неся аптечку, догнала её сзади. Увидев, как сопровождающий евнух общается со стражниками у ворот, она понизила голос и взволнованно сказала.
— Учитель, так вот он какой, императорский дворец!
Та не ответила, лишь опустила глаза, спокойно глядя на каменную мостовую. Дождь шёл целый день, до сих пор не прояснилось, капли подхватывались ветром, свет был тусклым и багровым, падая на её белые монашеские одеяния, создавая размытые розоватые отсветы.
Не получив ответа, Бэй-эр украдкой высунула язык и, подражая учительнице, скромно встала рядом. В это время сопровождающий евнух подошёл и с улыбкой сказал.
— Мастер Шуйсян, пройдёмте со мной.
Шуйсян кивнула.
— Благодарю вас, господин евнух.
Её голос, неожиданно прозвучавший, был грубым и хриплым, даже возница вздрогнул, не ожидал, что у такой утончённой женщины-целительницы окажется такой голос, словно обожжённый углём, вызывающий необъяснимое чувство зловещего холода. Пожилой евнух не удержался, снова украдкой оглядел её, монашеское одеяние, чёрные волосы, лицо скрыто вуалью, оставляя видимыми лишь глаза, тёмные и яркие, бездонные. Хотя она стояла, опустив голову, в приподнятых уголках бровей и глаз чувствовалось врождённое благородство, а во взгляде, некоторая резкость.
— Господин евнух? — она слегка приподняла бровь, тихо окликнув его.
Пожилой евнух очнулся, поспешно сказав.
— Проходите сюда.
После нескольких дней дождя, даже при хорошей дворцовой дренажной системе, повсюду стояли лужи. Пожилой евнух, зная статус Шуйсян, не смел её недооценивать, привычно согнувшись, предложил подержать зонт. Шуйсян не отказалась, опустив голову, шла сбоку. Дойдя до галереи, Шуйсян привычно свернула налево, и пожилой евнух с удивлением заметил.
— Мастер Шуйсян, это лишь ваш третий раз во дворце, а уже запомнили дорогу? Когда я впервые попал сюда, два-три года не мог освоиться.
Услышав это, Шуйсян слегка замедлила шаг, с лёгкой улыбкой ответив.
— У меня хорошая память.
Пожилой евнух рассмеялся.
— Вот почему вы и есть женщина-целительница, способности есть. Наложница Ян после вашего лекарства на следующий день уже поправилась.
Шуйсян слабо улыбнулась.
— Вы мне льстите, господин евнух, — сказав это, она незаметно отступила на полшага, следуя за пожилым евнухом, опустив голову.
Достигнув управления внутренних дел, прошли положенную проверку, старший евнух управления церемоний прочитал несколько наставлений и передал её старшему евнуху зала Цяньань. С этого момента Бэй-эр не могла продолжать следовать за ней. Передав аптечку Шуйсян, она с улыбкой сказала.
— Я буду ждать учителя здесь.
Едва она договорила, как Шуйсян обернулась и молча посмотрела на неё. Взгляд Шуйсян был очень глубоким, спокойно устремлённым на неё, словно чёрный кошачий глаз. Бэй-эр следовала за Шуйсян три года. Три года назад в столице свирепствовала эпидемия, её отец тоже умер, но ей повезло, Шуйсян взяла её к себе. Хотя учительница была холодной, редко говорила, но относилась к ней неплохо. Однако сейчас под взглядом Шуйсян она необъяснимо вздрогнула, испуганно тихо позвав.
— Учитель?
Шуйсян отвела взгляд, подняла руку, поправила прядь волос у виска Бэй-эр, мягким тоном спросив.
— Не голодна?
Бэй-эр поспешно ответила.
— Нет.
— Разве не взяла печенье? Если проголодаешься, съешь немного.
Шуйсян редко бывала так приветлива, Бэй-эр была польщена, сердце переполняла радость, она сладко улыбнулась.
— Ученица не голодна, подожду учителя, вернёмся вечером и поедим вместе.
Шуйсян больше не говорила, развернулась и ушла со старшим евнухом. Выйдя со двора, обернувшись, ещё можно было увидеть Бэй-эр, стоящую у ворот с улыбкой, личико румяное, словно накрашенное лучшими румянами.
Сколько Бэй-эр лет? Наверное, уже пятнадцать?
Слабая мысль едва возникла в сердце, как её брови слегка нахмурились. Дождь уже прекратился, но воздух стал ещё холоднее. Старший евнух рядом объяснял, на что обращать внимание при встрече с Императором. Она молча слушала, всё запоминая. Пройдя около получаса, наконец достигли внешнего двора зала Цяньань. Внутренний слуга пошёл доложить, она же стояла снаружи, ожидая. Она волновалась, сердце бешено колотилось. Глубоко вздохнув несколько раз, не могла подавить это волнение. Уголки губ под вуалью были плотно сжаты, выражение лица крайне серьёзное. На самом деле, с первого посещения дворца три месяца назад, даже с момента возвращения в этот город пять лет назад, это чувство не отпускало её, волнение, возбуждение, пылкость и даже ожидание. Шуйсян знала, что такая эмоция не должна была возникать в ней. Сейчас любое отвлечение могло привести к полному провалу её плана, но она не могла сдержаться, особенно сегодня, особенно сейчас!
Дверь зала медленно открылась, но вышел не старший евнух, а женщина в сине-фиолетовом дворцовом наряде, соблазнительная, с лицом, как персик и слива, в роскошных одеждах, фениксовые глаза приподняты. Увидев Шуйсян, она слегка нахмурилась, спросив.
— Кто вы?
— Это мастер Шуйсян, рекомендованная наложницей Ян для лечения Императора.
В этот момент, как раз, вышел старший евнух, он поспешно сказал Шуйсян.
— Мастер Шуйсян, поклонитесь наложнице Чэн.
Взгляд Шуйсян на мгновение остановился, спокойно скользнул по лицу наложницы Чэн, затем она поклонилась.
— Приветствую наложницу.
Её голос был ровным, дворцовый поклон безупречным, совсем не как у впервые вошедшего во дворец. Наложница Чэн не смогла найти изъяна, но взгляд стал ещё мрачнее, твёрдо произнесла.
— Выглядит аккуратно, но почему всё ещё в вуали? Кто разрешил носить это во дворце?
Старший евнух поспешил ответить.
— Ваше Высочество, мастер Шуйсян монахиня, не показывающая лица посторонним, поэтому всегда входит во дворец в вуали.
Наложница Чэн холодно фыркнула.
— Разве врачи императорской больницы мертвы? Наложница Ян слишком безрассудна, как посмела рекомендовать посторонних во дворец? Если что-то случится, кто возьмёт на себя ответственность?
Недоброжелательность между наложницей Чэн и наложницей Ян давно не было секретом. Хотя брат наложницы Чэн, Чэн Юань, был важным военным чиновником, следовавшим за императором в походах, наложница Ян происходила из знатного рода Хуай Сун, не только из могущественной семьи, но и пользующейся поддержкой старых чиновников Хуай Сун. Особенно после смерти наложницы Налань, император так и не назначил новую императрицу, что сделало их отношения ещё более враждебными. Старший евнух, едва увидев её, понял, будет неприятность, но всё же, скрепя сердце, сказал.
— Ваше Высочество, мастер Шуйсян ученица настоятельницы Цзинъюэ монастыря Тайцзи, искусная в медицине, и сегодняшний приём тоже согласован с Императором лично.
Наложница Чэн повернулась, холодно бросив взгляд на старшего евнуха, затем усмехнулась.
— Раз так, ведите скорее эту наставницу внутрь, — сказав это, она с людьми величественно удалилась.
Старший евнух вытер холодный пот и обратился к Шуйсян.
— Мастер Шуйсян, следуйте за мной.
Дверь зала со скрипом медленно открылась, мелкая пыль танцевала в солнечных лучах. Шуйсян стояла за дверью, на мгновение её сознание помутилось, ей почудилось, будто она во сне, что стоит войти и всё вернётся к тому прошедшему дню, отец и братья снова будут живы, а она всё ещё юна и наивна.
Но, в конце концов это была лишь иллюзия. Чуждый запах ударил в лицо, хоть обстановка была так знакома, аромат изменился. Не было больше роскошных благовоний, пёстрых рукавов, тем более тех снующих людей с бокалами, склонивших головы, громко воспевающих хвалу. Весь зал был пуст, дворцовые фонари висели высоко, под ними стояли несколько слуг в простых одеждах, низко свисали чёрные занавески, вышитые золотыми карпами и большими розами, при свете ламп они слегка резали глаза. А в глубине многослойных занавесей сидела фигура, опустив голову, словно что-то просматривала, услышав звуки, даже не поднял головы. Зал был глубок, Шуйсян не различала черт лица.
Шуйсян последовала за старшим евнухом, поклонившись тому человеку. Старший евнух почтительно доложил.
— Ваше Величество, мастер Шуйсян прибыла.
Тот, наверху, не ответил, Шуйсян и евнух могли лишь продолжать стоять на коленях с опущенными головами. В зале стояла пугающая тишина, даже слышалось, как у слуг при дыхании кожа на груди трётся о вышивку на одежде. Сердце Шуйсян яростно колотилось в груди — тук! тук! тук! словно военные барабаны на поле боя, удар за ударом, отчего в горле першило. Руки ровно лежали на коленях, она стояла на коленях по стандартному дворцовому этикету. Свет времени скользил по её волосам, застывал на хрупких плечах и тонкой шее, белой, как иней и снег, бледной, бескровной.
— Поднимитесь, — раздался низкий голос из глубины зала, не мягкий, не чрезмерно холодный, просто спокойный, словно капля, упавшая в тихую поверхность озера, вызвавшая прозрачные круги.
Но, именно эти простые слова заставили спину Шуйсян мгновенно напрячься, по коже пробежали мурашки. Она стояла с опущенной головой позади старшего евнуха, руки, казалось, естественно висели по бокам, пальцы слегка согнуты, но ноготь большого пальца крепко упирался в указательный, сильно вдавливаясь. Боль была как острые тонкие иглы, вонзающиеся в её яростно бушующий разум.
— Ваше Величество, это мастер Шуйсян из монастыря Тайцзи.
Янь Синь слегка поднял голову, дневные труды утомили его. Он положил кисть, прикрыл глаза и большим пальцем левой руки надавил на висок, медленно массируя. Взгляд равнодушно скользнул по фигуре Шуйсян, он кивнул.
— Подойдите.
Шуйсян последовав за старшим евнухом, подошла. Янь Синь протянул правую руку, положил на стол. Шуйсян встала на колени внизу, вуаль закрывала большую часть лица, чёлка свисала, даже глаза скрывала. Она опустила голову, взгляд как вода, в невидимых глубинах будто поднялась тёмная метель. Всё та же рука, длинная, бледная, подушечки пальцев покрыты мозолями от долгих лет владения мечом и натягивания лука, мизинец отрублен на большом отрезке, новая кожа за годы тоже стала грубой, со зловещими уродливыми шрамами.
Она лишь на мгновение замешкалась, затем вернула рассудок, пальцы легли на пульс Императора, ощупывая его. Янь Синь же невольно взглянул на неё. Большинство врачей, внезапно увидев его руку, замирали, эта же так быстро пришла в себя, умный человек.
Завершив ощупывание пульса, Шуйсян молча отступила на шаг, опустив голову, сказала.
— Болезнь Вашего Величества не серьёзна, лишь чрезмерное утомление, недостаток сна. Позже я пропишу лекарство, выпейте его, больше отдыхайте, и всё наладится.
Её голос был низким и хриплым, совсем не похожим на тот что должен исходить из её уст. Услышав его, Янь Синь слегка приподнял бровь, равнодушно оглядел её, произнеся.
— Ваш голос всегда был таким?
— Докладываю Вашему Величеству, в детстве в доме случился пожар, горло повредилось дымом, — ответила Шуйсян.
Янь Синь больше не говорил, взгляд скользнул по её лицу, снова опустился. В это время снаружи вошёл слуга с докладами, холодный ветер внезапно ворвался внутрь. Янь Синь слегка нахмурился, палец, нажимающий на висок, невольно усилил давление.
Увидев это, Шуйсян сказала.
— Я так же владею техникой массажа, облегчающая головную боль, не желает ли Ваше Величество попробовать?
Свечи в зале горели всё ярче, за окном садилось закатное солнце, спускались сумерки, время текло медленно. Взгляд Янь Синя тоже, словно снег, рассыпался повсюду. Он смотрел на Шуйсян, во взгляде промелькнул глубокий смысл, помолчав мгновение, кивнул.
— Хорошо.
Шуйсян ровным шагом подошла к нему сзади, протянула белые руки, положила на его лоб. Её пальцы были ледяными, при первом прикосновении словно холодный снег с горных вершин, от холода сердце сжималось. Но Янь Синь оставался невозмутимым, чувствуя, как её ловкие сильные пальцы давят на голову, головная боль действительно немного ослабла. Он прикрыл глаза, между делом спросил.
— Ваша наставница, настоятельница Цзинъюэ?
Шуйсян тихо ответила.
— Да.
— Сколько лет в столице?
Шуйсян сказала.
— Ровно пять лет.
Уголки губ Янь Синя дрогнули, но в глазах не было улыбки, он равнодушно произнёс.
— Откуда родом?
Голос Шуйсян был спокойным, она опустила голову, ответив.
— Из Миньчжоу.
Янь Синь слегка нахмурился, сжал руку в кулак, поднёс ко рту, тихо кашлянул, сказав.
— Вы хорошо говорите на столичном диалекте.
Шуйсян тихо отозвалась, но больше не говорила. Зал был огромным, непомерно большим. Неизвестно откуда подул ветерок, лёгкий, с тонким ароматом. Взгляд Шуйсян был спокоен, она молча смотрела на этого человека перед собой. Хотя видела лишь спину, хотя с момента входа в зал ни разу не поднимала головы, она всё же могла представить облик того человека. Да, обязательно такой: узкие глаза, глубокий взгляд, высокий прямой нос, тонкие губы, даже цвет губ очень светлый, всегда сжатые, словно ко всем с презрением. Как давно это было? Шуйсян стояла там, но память пробилась сквозь горы и моря, вернувшись в ту ушедшую эпоху. Она пряталась за спинами старших братьев, няня крепко держала её за руку, сквозь щели в толпе смотрела, как тот юноша приближался издалека. Другие маленькие ваны и наследники плакали и кричали, даже те немногие спокойные были с красными опухшими глазами, неохотно отправляемыми сюда. Лишь он, взгляд ясный, улыбка естественная, совсем без страха быть заложником на чужбине. Увидев в толпе глупо уставившуюся на него девочку, даже лукаво подмигнул ей.
С тех пор началась череда светлых дней. Дворец был таким большим, людей так много, но её глаза с тех пор видели лишь его одного. Она тогда была такой маленькой, а дворцовые пороги такими высокими, почти выше её голеней. Каждый день она бегала от одних ворот к другим, покрываясь потом, лишь чтобы спрятаться у входа в Военную академию и украдкой взглянуть на него…
Но, те дни в конце концов прошли.
Шуйсян молча, медленно, глубоко вдохнула. В сознании промелькнули горы клинков и моря огня, падение страны, битвы и войны, лязг оружия и топот коней, позор и тьма, горькая борьба. Наконец, всё рассеялось, осталась лишь эта спина перед глазами, этот, с начала до конца прямой, как сталь, мужчина.
Правая рука Шуйсян прошла по его вискам, шее, плечам, позвоночнику, словно прошлась по её скитальческой жизни. Она смотрела на него, на этого мужчину, которого преследовала полжизни, безответно любила полжизни, ненавидела полжизни и который разрушил всю её жизнь. Сердце яростно билось, словно готово было выпрыгнуть изо рта. Ладно, что ещё можно сделать? Разве это не лучшее? Она скрывалась, боролась, вынесла унижения, страдания, мучения, чего ждала, как не этого мгновения?
В её взгляде мелькнула острота, запястье дрогнуло, мягкое серебряное сияние выскользнуло из рукава в ладонь.
Спокойные глаза Янь Синя слегка сверкнули, взгляд углубился, словно мгновенно что-то понял.
В этот момент служанка в простом дворцовом наряде подошла с белым углём, чтобы добавить огня в курильницу за ширмой. Янь Синь двинул ногой, наступил на ковёр, внезапно усилил давление. Тут же служанка с криком наклонилась в эту сторону, а поднос с белым углём целиком высыпался на Янь Синя и Шуйсян.
Мгновенно крики и вопли служек слились воедино. Шуйсян тоже была ошеломлена внезапным происшествием, а Янь Синь воспользовался моментом, отпрыгнув назад.
— Скорее! Скорее, люди!
Старший евнух побледнел от ужаса, вскочил и подбежал к Янь Синю, в панике осматривая его одежду, боясь малейшего ожога. А служанка уже от страха потеряла сознание, стражи ворвались и схватили её, опасаясь, что «убийца» предпримет ещё что-то. В последние годы Империя постепенно успокоилась, но во дворце Императора Янь никогда не было недостатка в подобных, готовых на смерть, убийцах, будь то не смирившиеся остатки прежней династии или скрывающиеся последователи «Общества Великого Единства», все неоднократно проникали во дворец с намерением убить.
В зале царил хаос, у всех бледные лица, как перед лицом грозного врага, боясь гнева Императора из-за этого инцидента. Но Янь Синь с самого начала не произнёс ни слова. Он крепко хмурился, так сильно, словно не понимал, сомневался, даже растерян, но, это не умаляло его величия. Его глаза по-прежнему холодно смотрели на ту, словно желая проникнуть сквозь пряди волос на её висках, сквозь густую вуаль, прямо в сердце.
Старший евнух последовал его взгляду и вдруг увидел Шуйсян.
Стражи спешили разобраться с убийцей, вызвать врачей, защитить Императора. Лишь она всё ещё стояла там, кожа бледная, взгляд растерянный, словно блуждающий дух, без единого признака жизни. Одежда на спине была опалена, шея тоже красная, но это было не главное. Главное, она всё ещё держала руки поперёк, словно пугало, загоревшаяся одежда на руках превратилась в красный клубок огня.
— Ах! — воскликнул старший евнух. — Скорее, спасайте!
Ведро воды с плеском облило её. Одежда растрёпана, руки с сильными ожогами. Несколько служек поспешили поддержать её, и старший евнух торопливо сказал.
— Быстрее, отведите мастера Шуйсян в боковой зал, скорее позовите врачей!
Служанки согласились, повели её, собираясь выйти.
— Стойте.
Вдруг окликнул Император. Голос был ледяным, словно сгоревшая зола, с грубой мрачностью, пробиваясь сквозь слои роскошных занавесей, долетая до её ушей. За окном дождь печальный, вода стекала с черепицы, издавая стук, оттеняя его спокойный финальный звук, ясно отдававшийся в пустом зале.
— Ты… повернись.
Свет внутри был тусклым, словно с призрачной краснотой. Ярко-жёлтые длинные свечи тихо горели, понемногу разливая свет по стройной спине Янь Синя. Золотые нити на вороте сверкали, когти дракона свирепы, казалось, готовы вырваться из чёрного парчового шёлка и взлететь. Он хмурился, слышался грохот грома с неба, так далеко и так близко.
Шуйсян стояла там, но словно ничего не слышала. Мир был пугающе пустым, всё перед глазами становилось нереальным. Годы унижений и страданий, смертельных опасностей, скитаний, как бездомной собаки, тщательного планирования, а также одиночества и боли каждую ночь внезапно превратились в холодную мёртвую золу, без малейшего тепла. Она опустила голову, глядя, как нефритовые золотые крючки с фениксами держат лёгкую, как дымка, парчовую ткань. Лёгкий ветерок дул, поднимая её, словно траву без корней, словно она сама, эта жизнь и эта судьба никогда по-настоящему не были в её руках.
Ладно. Уголки её губ дрогнули, но даже горькая улыбка не получилась.
Ладно. Что ещё можно сделать? В конце концов, она так бесполезна, так глупа, так низка до предела!
Она стиснула нижнюю губу, крепко, почти прокусив. Она не знала, о чём думала в тот момент, почему не смогла опустить иглу и, словно одержимая, протянула руки вперёд.
Сошла с ума? Помутнение рассудка? Под воздействием чар? Или, или, или всё ещё те мерзкие мысли в сердце играют, десятилетиями не забываясь?
Ей вдруг сильно захотелось плакать, забыв обо всём, рыдать, выплакав все годы страданий, усталости, боли и унижений, больше не бороться каждую ночь в кошмарах. Но, когда эти глаза высохли? В день бегства после поражения? Или в день унизительного подчинения тому старику? Или в момент, когда те звери разорвали её одежду?
Или много-много лет назад, когда она в ярко-красном свадебном наряде сидела на коленях в огненном ночном небе, наблюдая, как те двое на лошадях, взявшись за руки, вырвались из ворот Чжэньхуана?
Дождь снаружи усиливался, внезапно открыл угол окна, ледяной ветер поднял её монашескую одежду, словно в детстве на качелях, обвитых глицинией, в носу лёгкий аромат светло-фиолетовых цветов, ветер дул в лицо, поднимая край платья и пряди волос, служанка сильно толкала, и она высоко взлетала. Небо было так близко, казалось, протяни руку и коснёшься, облака белые, как скот за стеной, о котором часто говорила мать. Крики братьев, тренировавшихся в Военной академии, были как слои волн, ясно и громко отдаваясь в ушах.
Каким тогда было теплым солнце! В воздухе была радостная влажность, она такая маленькая, такая молодая, уголки глаз ясные, как вода в озере. Она прямо вытянула ноги, раскачиваясь на качелях, глаза же перелетали через высокую стену, через красные стены и золотую черепицу, через дворцы, устремляясь к темно-лакированным воротам. Видела его, стоящего во дворе, черты лица холодные, взгляд глубокий, ветер трепал край его одежды, а он весь, словно готов был улететь, даже лицо, казалось, покрылось дымкой. Туман становился всё больше, гуще, наконец скрылся под слоями времени, больше не найти.
— Мастер Шуйсян, Император зовёт вас, мастер Шуйсян?
Старший евнух рядом тревожно звал, но она совершенно не двигалась. Лицо Янь Синя скрылось в клубах сандалового дыма, сквозь те колеблющиеся белые облака он смотрел на её спину в монашеской одежде и вдруг, казалось, понял.
Янь Синь смотрел на неё, долго-долго, наконец спокойно спросил.
— Вас зовут Шуйсян?
Она не отвечала, не поворачивалась, лишь молча стояла.
Янь Синь снова спросил.
— Вы живёте в монастыре Тайцзи?
Она снова не отвечала. В зале была тишина, что можно услышать падение иглы, свечи освещали её, отбрасывая на пол длинную тень, такую тонкую, словно лёгкое прикосновение могло повалить.
Нахмуренный лоб Янь Синя постепенно разгладился. Он молча смотрел на неё, взгляд такой долгий, преодолев милости и обиды, наконец равнодушно произнёс.
— Уходите.
Словно глоток холодной воды внезапно влился в грудь, сжимая горло ещё сильнее. Пальцы Шуйсян по бокам слегка дрожали, несколько попыток сжать в кулак не удались. Та упорная ненависть, те унижения, та боль, что годами, как черви, точила её сердце и лёгкие, вдруг в этих лёгких словах рассыпалась. Её сердце, склеенное ядом за эти годы, мгновенно разбилось, так пусто, так больно, так холодно.
— Мастер Шуйсян, Император велит вам уйти, скорее уходите!
Давно служащий во дворце, ставший хитрым старший евнух тоже почувствовал необычность, поэтому поспешно тихо подгонял рядом. Шуйсян молча выдохнула, подняла ногу и медленно пошла наружу. В зале колыхалось пламя свечей, Янь Синь, казалось, был раздражён, прогнал слуг, снова сел за только что убранный стол, опустил голову, просматривая оставшиеся доклады, красная кисть скользила по ярко-жёлтой бумаге, издавая мягкий звук. Ветер дул, поднимая край её серо-белой монашеской одежды, открывая тканевые туфли внутри. Поступь была спокойной и благородной, даже наложницы, годами живущие во дворце, не сравнятся.
Слуга открыл дверь, косой ветер с холодным дождём ударил по телу, усиливая пронизывающий холод. Шуйсян одной ногой вышла за порог, половина плеча уже снаружи. Она должна была уйти, и должна была уйти быстро, но почему-то вдруг остановилась, так внезапно, застыв, больше не могла сделать шаг.
Старший евнух приподнял бровь, шагнул вперёд, взял её за руку.
— Я провожу вас, — сказав это и, не слушая возражений, повёл её наружу.
Маленький евнух из зала тут же подбежал закрывать дверь. Шуйсян покорно позволила вести себя старшему евнуху, слегка опустив голову. Подул ночной ветер, сорвав её вуаль. Старший евнух ахнул, отпустил её, нагнулся поднять, она же повернулась, уголки глаз скользнули, заглянув в незакрытую щель двери. В тусклом свете он сидел один, не поднимая головы, но кисть застыла.
Дверь закрывалась дюйм за дюймом. Она смутно вспомнила столько вещей, тех, что забыла уже давным-давно. Тогда юные и сияющие, они всё ещё были наивны и молоды, дни как горный ручей, весело текли сквозь те яркие, живые дни.
Как же давно, как давно не вспоминала, так давно, думала, что уже забыла.
Но сейчас, стоя здесь, те воспоминания, словно летний горный поток, мгновенно разбили барьер в её памяти.
Тогда Великое Да Ся было на пике, здоровье отца-императора хорошее, братья ещё молоды, даже случайные ссоры сохраняли детскую наивность и радость.
А, тогда, её глаза были слишком чисты, мысли слишком просты. Она не видела белых костей, скрытых под золотыми сверкающими дворцами, не видела окровавленных клинков под пёстрыми шелками, даже звуки всё учащающихся военных барабанов заглушались дворцовой музыкой. Она обманывала себя, живя в своём мире, мечтая однажды в фениксовой короне и парадном одеянии выйти за него замуж, затем всю жизнь следовать за ним, заботиться о нём, верить ему, слушать его.
Если бы жизнь всегда оставалась как при первой встрече, не было бы потом клинков и мечей, переплетений зла?
В конце концов, кто был виноват?
— Мастер Шуйсян, ваша вуаль.
Шуйсян обернулась, старший евнух внезапно замер. Хотя раньше не видел лица мастера Шуйсян, она закрывала лишь рот и нос, не скрывая брови и глаза. Однако за это короткое время она словно внезапно постарела на двадцать лет, уголки глаз покрылись морщинами, виски седые, как снег, особенно глаза, больше не спокойные и глубокие, как при первой встрече, стали полными пережитого, одинокими и пустыми, как горсть мёртвой золы.
— Благодарю.
Шуйсян взяла вуаль из рук старшего евнуха, больше не надевая, развернулась и пошла из зала, не нуждаясь в указаниях, знакомо, как в собственном саду.
Тяжёлая дверь зала наконец, со стуком, полностью закрылась. Ветер шуршал, как ночные плачущие птицы, пролетая над куполом Священного Золотого дворца. Маленький евнух с зонтом догнал их, старший евнух очнулся, поспешил за ней, но увидел, как тонкая, хрупкая фигура Шуйсян медленно шла по длинной вечной галерее, стелился ночной туман, дождь бил по её плечам, лишь она, словно одинокая тень призрака.
Этот день был четвёртым числом девятого месяца четырнадцатого года Кайюань. В девятый день двенадцатого месяца того же года в монастыре Тайцзи к востоку от императорской столицы случился пожар, бушевавший день и ночь, весь монастырь сгорел дотла.
В этот вечер командующий столичной гвардией А Цзин прибыл с секретным докладом. Янь Синь как раз ужинал. После поклона А Цзин твёрдо сказал.
— Мастер Шуйсян из монастыря Тайцзи ушла.
Янь Синь приподнял бровь.
— Умерла?
— Нет, ушла.
— Ты ещё не ужинал? —равнодушно отозвался Янь Синь, продолжив есть кашу.
А Цзин хотел сказать, что поел, но подумал, что нельзя обманывать Императора и честно ответил.
— Ваш слуга только что прибыл из сопредельной столицы, ещё не ел.
Янь Синь небрежно сказал.
— Садись, поедим вместе.
А Цзин поспешил отказаться.
— Не смею.
Янь Синь не настаивал, распорядился служанке накрыть ему отдельный стол. А Цзин сидел на маленькой скамейке, съел половину чашки каши. Когда он закончил, Янь Синь приказал удалиться. А Цзин, полный недоумения, наконец, тихо спросил.
— Разве Ваше Величество не хочет знать, куда она ушла?
Янь Синь равнодушно сказал.
— Не нужно знать.
— Не продолжить ли следить за ней?
В курильнице поднимался дым, служанка в синем дворцовом наряде мелкими шажками подошла, взяла горсть золотистых благовоний, бросила в золотую жаровню. Янь Синь помолчал мгновение, в конце концов всё так же равнодушно сказал.
— Не нужно.
А Цзин уже пожалел о своей болтливости, поклонился и вышел из зала.
В зале было темно, снаружи же лежал белый снег, отражая яркий лунный свет, освещая всё вокруг бледным сиянием, но всё же оставалась непроглядная тьма, упрямо таящаяся в углах теней.
Свет в зале погас. Главный евнух управления слуг вышел, согнувшись. Подошедший евнух из управления хроник спросил.
— Какую наложницу пригласить сегодня вечером?
— Никакую.
Главный евнух соединил указательный и большой пальцы в круг, показывая жест «у императора плохое настроение»: «Император уже спит».
В зале было тихо, как на водной глади. Янь Синь лежал на драконьем ложе, закрыв глаза.
Ночь была такой долгой.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
