Двое пиратов атаковали сзади — один слева, другой справа.
Мэн Цзянцин резко развернул корпус. Клинок слева прошёл мимо его спины, а короткий нож в правой руке пошёл по диагонали и перерезал артерию на запястье правого пирата. Железная кисть для письма со звоном упала на пол.
Не останавливая движения клинка, Мэн Цзянцин обратным движением взмахнул им вверх, едва не срезав пирату всю нижнюю часть челюсти. Тот закричал и рухнул навзничь в дверях, схватившись за лицо.
Удар второго пирата прошёл мимо. Поняв, что дело плохо, он тут же вывернул запястье, превратив прямой выпад в боковой удар. Клинок прочертил длинную кровавую полосу по спине Мэн Цзянцина, но тот уже шагнул в сторону и назад, а его короткий нож вонзился пирату в живот. Мэн Цзянцин быстро выдернул клинок и отпрыгнул в сторону, когда пират рухнул на пол. Кровь хлынула из его живота и забрызгала потолок каюты.
Мэн Цзянцин взмахом клинка отбросил стоявшую в углу короткую деревянную кровать.
Под ней, свернувшись, лежал мужчина средних лет. Он был крепко связан, а во рту у него торчал кляп. Мужчина широко раскрытыми глазами смотрел на Мэн Цзянцина.
Несмотря на темноту в каюте, в слабом свете звёзд Мэн Цзянцин смог приблизительно разглядеть на нём форму императорской гвардии. На лице мужчины застыл страх.
Когда Мэн Цзянцин снял с него кляп, тот немедленно закричал:
— Господин, господин, я здесь ни при чём! Меня похитили!
Мэн Цзянцин пристально посмотрел на него:
— Кто ты?
Мужчина со слезами на глазах ответил:
— Меня зовут Фан Гохао! Господин, господин, небо и земля свидетельствуют: я никогда не думал бежать из Цинцзянской гвардии. Меня заставили прийти сюда!
Сердце Мэн Цзянцина дрогнуло.
Противник не знал о связи Мэйхун с Фан Гохао, поэтому теперь не было смысла выдавать себя за него. Он должен был знать, что бывших подчинённых Фан Гочжэня, расселённых по разным местам и занесённых в военные реестры, ждала смертная казнь, если они самовольно сбегут.
Вероятно, этот человек решил, что Мэн Цзянцин пришёл арестовать его.
Если перед ним действительно находился настоящий Фан Гохао, то кто же был тот человек, что находился рядом с Мэйхун?
Мэн Цзянцин встревожился. Он перерезал верёвки, связывавшие лже-Фан Гохао, и сказал:
— Оставайся в этой каюте. Не издавай ни звука и не показывайся, пока я тебя не позову!
Он развернулся и выбежал наружу.
Мэйхун тихо пряталась в каюте, когда внезапно услышала крик Мэн Цзянцина:
— Мэйхун, принеси мне лекарство для ран!
Мэйхун вздрогнула. Неужели Мэн Цзянцин ранен?
Но тут же почувствовала неладное. Разве он сам не носил с собой лекарство?
Пока она размышляла об этом, Фан Гохао, лежавший на кровати рядом с ней, подумал о том же и понял, что Мэн Цзянцин просто предлогом пытается выманить Мэйхун наружу.
Он быстро протянул руку, чтобы схватить её.
Мэйхун тоже почувствовала странность в словах Мэн Цзянцина, но тело уже само собой двинулось, едва она услышала, что ему нужно лекарство. Рука Фан Гохао схватила лишь воздух, а Мэйхун насторожилась и поспешно отступила к двери каюты.
Фан Гохао закричал, схватил масляную лампу с маленького столика и бросил её в Мэйхун.
Она не успела увернуться, но в этот момент Мэн Цзянцин внезапно протянул руку, вытащил её наружу и одновременно ударил плашмя своим клинком. Лампа отлетела обратно и угодила Фан Гохао прямо в лицо.
Тот застонал и потерял сознание.
Мэйхун изумлённо спросила:
— Ты уже понял, что он самозванец?
Мэн Цзянцин в свою очередь спросил:
— А ты уже подозревала, что он самозванец?
Мэйхун тихо ответила:
— Он меня не узнал. Дядя Яньфу и остальные всегда говорили, что я в точности похожа на свою мать в молодости!
И всё же Мэйхун безупречно разыгрывала свою роль, делая вид, будто ничего не произошло, и ожидая, пока самозванец выдаст себя.
Мэн Цзянцин невольно слегка улыбнулся.
Только теперь Мэйхун заметила кровавую рану на его спине и вскрикнула:
— Ты ранен!
Мэн Цзянцин устало сел:
— Эти горные бандиты и речные пираты действительно свирепы. Но настоящий Фан Гохао теперь должен быть в безопасности.
Рана на спине Мэн Цзянцина выглядела кровавой и пугающей. Нанося лекарство, Мэйхун невольно ощущала приступы боли, словно рана находилась на её собственном теле.
Она вдруг поняла, что выражение «чувствовать чужую боль как свою» действительно не было преувеличением.
Услышав о настоящем Фан Гохао, она ощутила некоторый стыд: прежде всего ей следовало беспокоиться о местонахождении дяди.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
