Дуань Сюй подумал, что в этой семье ещё остались люди, верящие, что между ними нет секретов. Это, пожалуй, было одним из немногих проявлений тепла. Поэтому он притянул к себе растерянную Дуань Цзинъюань, мягко обнял её за плечи, похлопал по ним и сказал:
— Прости меня.
Этой единственной фразой с извинением он пресёк все вопросы Дуань Цзинъюань.
Чэньин, наблюдавший за всем процессом, подошёл к ним и негромко, прощупывая почву, проговорил:
— Хэ Сяосяо-цзецзе даже спасла тебя на поле для игры в поло, она не плохой человек.
Дуань Цзинъюань оттолкнула Дуань Сюя и, яростно глядя на Чэньина, воскликнула:
— Разве я этого не знаю? Я знаю, что она очень хорошая… и ко мне она тоже была добра, но какой бы замечательной она ни была… она — эгуй! Третий гэгэ, почему ты полюбил именно эгуй? Тебе придётся либо прятать и скрывать это всю жизнь, либо, когда тебя раскроют, терпеть, как люди тычут пальцами тебе в спину. Ты… ты…
Говоря это, она уже покраснела глазами и, не зная, что ещё сказать, могла лишь отвернуться, схватить дверь и выбежать1, захлопнув ворота двора с оглушительным грохотом.
Дуань Сюй и Чэньин переглянулись, и Чэньин с тревогой спросил:
— Цзинъюань-цзецзе ведь не расскажет остальным?
Дуань Сюй рассмеялся и ответил:
— Не расскажет, она боится, что де накажет меня. Но, должно быть, она разозлится на меня, и надолго. Мне нужно пойти и спросить совета у кое-кого, как заставить её сменить гнев на милость.
Сказав это, он поднял голову. Хэ Сыму, которая досмотрела сцену до конца, спрыгнула с ограды двора, подошла к нему и, протянув руку, сказала:
— Пойдём, я отведу тебя в одно место.
Дуань Сюй не стал спрашивать, куда именно, а просто сжал её руку и ответил:
— Хорошо.
Чэньин, стоя в стороне, запинаясь, пробормотал:
— А можно мне с вами?
Не успел он договорить, как Хэ Сыму и Дуань Сюй исчезли прямо перед ним. Он почесал затылок, огляделся по сторонам и, надув губы, продолжил упражняться в боевых искусствах.
Раньше Дуань Цзинъюань казалось, что Хэ Сыму покинула Наньду, а Дуань Сюй совсем не печалился, будто она и не уходила, — это потому, что Хэ Сыму просто вернулась в облик эгуй. На самом деле она не ушла и часто навещала Дуань Сюя.
Хэ Сыму и Дуань Сюй сидели на Фонаре вана духов, паря над Наньду. Она рассказала, что, гуляя по улицам, внезапно почувствовала ауру Цзинъюань и поняла, что та находится в месте, куда никогда раньше не ходила. Из любопытства она решила заглянуть туда. Как раз вовремя. Её служанка Бицин лежала в луже крови, а Ван Ци пытался схватить Цзинъюань. Судя по всему, у него были дурные намерения.
— Впрочем, с Ван Ци я уже разобралась.
Дуань Сюй кивнул. Он протянул руку, стёр следы крови с лица Хэ Сыму и сказал:
— Спасибо тебе за сегодня.
— Пустяки.
— Но почему ты привела меня сюда?
— Когда я только что несла Цзинъюань по воздуху, она была поражена ночным видом Наньду. Я подумала, что у вас вряд ли бывает возможность смотреть отсюда на пейзаж, и захотела, чтобы ты взглянул.
Свистел резкий ветер, белые нити изгибались и переплетались между небом и землёй, в переулках и на улицах. Люди походили на муравьёв, дома — на лаковые шкатулки, огни — на Серебряную реку. Даже самые величественные и огромные дворцы казались крошечными, напоминая Дуань Сюю замки из песка, которые он строил в Тяньчжисяо.
— Тебе нравится? — спросила Хэ Сыму.
— Конечно нравится, до безумия нравится.
Дуань Сюй подумал, что она, кажется, всегда хочет что-то ему подарить — порой это выглядит непривычно и неуклюже, но бесконечно мило.
Хэ Сыму откашлялась и сказала:
— Как раз хотела с тобой попрощаться, мне пора возвращаться в призрачные земли. Я слишком долго пробыла снаружи, накопились дела, с которыми нужно разобраться.
Дуань Сюй тяжело вздохнул:
— Стоило золовке раскрыть твою тайну, как ты бросаешь этот беспорядок на меня и сбегаешь. Чувствую, мне суждено в одиночестве охранять пустую комнату.
Хэ Сыму взглянула на Дуань Сюя и спросила:
— И что я могла ей сказать?
— И то верно. Когда ты не притворяешься живым человеком, уже хорошо, если твои слова не пугают до смерти.
— Тогда почему они не отпугнули тебя?
— Как это «почему не отпугнули»? Я тоже уезжаю через несколько дней — собирать войска.
Хэ Сыму вспомнила, что в последние дни постоянно видела на столе у Дуань Сюя стопки чертежей, и спросила, не те ли это боевые построения, которые он собирается использовать.
Дуань Сюй кивнул:
— Да. Даже если наши латы прочны, а кони крепки, конница Далян всё равно не сравнится с хуци, которые выросли в седле. Между нашими кавалериями неизбежно существует разрыв в силе. В такой ситуации решающее значение приобретает пехота. Я хорошо знаком с конницей Даньчжи, поэтому должен найти способ, позволяющий пехоте сдерживать кавалерию. Раньше мы использовали эффект неожиданности и, воспользовавшись внутренней смутой в Даньчжи, захватили три округа. Теперь же распри в Даньчжи постепенно утихают, в будущем так легко не будет, нужен безупречный план.
Хэ Сыму усмехнулась:
— Значит, ты собираешься применить свои задумки на новобранцах? Ты уже решил, где будешь набирать войска?
— Что, у вана духов есть рекомендации?
— В Шэньчжоу. В Шэньчжоу рождается больше всего эгуй. Нужно быть достаточно свирепым при жизни, чтобы оставаться свирепым и после смерти. В Шэньчжоу людей много, а земли мало, между семьями или деревнями часто вспыхивают споры и конфликты, которые то и дело перерастают в вооружённые схватки и кровавые битвы. Сын наследует дело отца, и это не прекращается до самой смерти.
— О? Звучит неплохо.
— Лисёнок Дуань, человеческая жизнь коротка, как долго ты намерен воевать?
Дуань Сюй задумался и ответил:
— Как говорится, тому, кто победил пять раз — беда, кто четыре — изнурение, кто три — господство, кто два — титул вана, кто один — титул императора. Если воевать слишком долго и часто, ни казна, ни народ этого не выдержат. Даньчжи всё-таки слишком велика. Я полагаю, будет правильным совершить три северных похода, чтобы вернуть все утраченные земли.
Трижды. Это и впрямь было хвастаться не краснея, но вполне в духе Дуань Сюя. Хэ Сыму приникла к его плечу и, приблизив лицо к нему, поддразнила:
— А у моего малого генерала и вправду безумные замыслы.
Дуань Сюй рассмеялся, в его глазах вспыхнул торжествующий огонёк; он склонил голову и прижался лбом к её лбу:
— Да? Что ж, тогда, пожалуй, в ближайшие сто лет после моей смерти ты не полюбишь никого другого, потому что больше не найдёшь такого безумца, умеющего стоять особняком и действовать в одиночку, как я.
Хэ Сыму моргнула:
— А через сто лет найду?
— Всё равно не найдёшь. Но ты понемногу начнёшь забывать меня, забудешь всю мою яркую жизнь, и я превращусь в неясный, не поддающийся изучению контур. Ты будешь указывать на мою могилу и говорить: «Этот человек мне когда-то очень нравился, но сейчас… я уже и имени его не помню».
Дуань Сюй говорил совершенно спокойно. Словно в шутку он добавил:
— Не могла бы ты помнить меня чуть дольше? Помни меня ещё лишнюю сотню лет.
Хэ Сыму смотрела на него. Она вспомнила его облик в алом свадебном наряде среди летящих красных ошмётков хлопушек. Вспомнила его силуэт, скачущий на коне под золотым солнцем в разгар лета. Она молча улыбнулась, обняла его за шею и поцеловала.
— Дуань Шуньси, я заметила, что в последнее время ты всё лучше умеешь прикидываться жалким, — проговорила она.
Дуань Сюй вздохнул:
— Ох, ты меня раскусила.
Над Наньду бушевал ночной ветер. В лунном свете бесчисленные белые нити, заполнившие всё пространство, опутывали их, сплетая вместе пряди их волос, сшивая их тела воедино. Мир стал коконом, а они — личинками внутри него.
Три дня спустя Хэ Сыму покинула Наньду, а ещё через десять дней Дуань Сюй также получил приказ выехать из города для подавления бандитов.
В тюрьме-лабиринте Девяти Дворцов, что в городе Юйчжоу, посреди бескрайней, бездонной, подобной океану тьмы внезапно возник тускло освещённый участок — свет исходил от свечи сердца.
Там, на земле, сидел некто с белоснежными волосами и ресницами, и одежда на нём была такой же белой. На его теле виднелось множество ран, он выглядел измученным и слабым и сидел, низко склонив голову в молчании.
Пришедший присел на корточки, свет свечи сердца озарил его лицо. Он позвал по имени:
— Бай Саньсин, пора просыпаться.
Ослепительно белый эгуй поднял свои чёрные глаза. В их пустом и безжизненном взгляде постепенно начал собираться свет. Он словно очнулся от долгого сна и долго, оцепенело смотрел на пришедшего, прежде чем с недоверием произнести охрипшим голосом:
— Почему… это ты?
- Схватить дверь и выбежать (夺门而出, duó mén ér chū) — стремительно покинуть помещение, выражая сильные эмоции. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
