Той ночью Чэнь Жуй улёгся прямо в сухую траву. Сначала усталость взяла своё — он быстро заснул и даже захрапел. Но в самую глухую пору, когда ночь сдавливает грудь, а тишина оглушает, он проснулся. И больше не смог сомкнуть глаз.
Прошлое, словно наваждение, вернулось — яркими обрывками и ядом под сердцем. Он вспомнил, как в тот день чудом остался жив. Не иначе как небо его пощадило, оставив для чего-то большего. А если однажды он исполнит своё заветное — отомстит Вэй Шао, убьёт его, отнимет у него ту женщину… Какой будет это восторг? Какая будет сладость триумфа?
Перед внутренним взором всплыла она — барышня Цяо, с её нежным, выразительным лицом, способным быть и ласковым, и гневным, как лепестки лотоса на ветру. Мысль опьяняла. Он уже почти чувствовал её дыхание, когда вдруг — как холодное лезвие — в голову врезалось напоминание: он теперь уже не тот. Он — изломанный, опозоренный. Даже если она будет рядом, что он сможет ей дать?
Нет большей муки на свете.
Для мужчины, чей рост — семь чи, нет большего унижения, чем жить в этом мире, зная, что ты — нецелое существо.
Боль, словно яд, расползлась по жилам. Чэнь Жуй ворочался с боку на бок, не в силах унять тоску. И вдруг… в сердце зародилась мысль. Сначала — тень, потом — идея. И наконец — чёткий план.
Фэн Чжао с самого начала и не думал принимать его всерьёз — бросил, как подачку, жалкий титул, будто нищему кость. Раз так… почему бы не воспользоваться случаем? Похитить этого цянского мальчишку, сделать его своей картой — в своих руках. Заставить Бэйхэ выступить. А потом — вперёд, с цянским войском, прямо на Вэй Шао! Пусть сгорит всё — сам он, враг, эта жизнь… Лишь бы не прозябать в этом позоре — ни живой, ни мёртвый, ни мужчина, ни тень от него.
Решившись, Чэнь Жуй тихо открыл глаза и скосил взгляд. Мальчишка — связанный по рукам и ногам — лежал в углу храма. Люди Дяо Мо, раскинувшись где попало, спали мёртвым сном, кто сопел, кто храпел. Сам Дяо Мо сидел у входа, не сомкнув глаз — то ли караулил, то ли просто не доверял никому.
Нет подходящего момента. Пока.
Чэнь Жуй лихорадочно размышлял, и вот — нашёл решение. Притвориться, будто вышел справить нужду. Обойти развалины снаружи, поджечь старые балки, вызвать панику — и в суматохе увести мальчишку. Всё просто.
Он уже начал приподниматься, готовясь подняться и исполнить замысел, как вдруг… что-то насторожило слух.
Снаружи, за стенами храма, словно бы раздались приближающиеся шаги. Быстрые, приглушённые, но несомненно человеческие.
Он резко сел, затаив дыхание.
Дяо Мо, сидевший у входа, тоже насторожился. В следующее мгновение он перекатился на ноги и громко крикнул внутрь:
— Вставайте! Кто-то приближается!
Сонные воины рывком вскочили, руки метнулись к оружию. Тишина ночи в одно мгновение наполнилась тревогой.
Разбуженные криком, все вскочили как по команде. Схватив оружие, ринулись наружу. В тот же миг снаружи раздался громкий, ровный топот — чёткий, как удары барабана.
Тьму вокруг полуразрушенного храма внезапно разорвали десятки факелов. В огненном зареве, будто из ниоткуда, перед входом выстроился строй солдат. Во главе — на вороном коне — мчался Цзя Сы. Он резко осадил коня, выхватил меч и, указывая им прямо в лицо Дяо Мо, громко выкрикнул:
— Ты — Дяо Мо? Немедленно выдай цянского мальчишку! Иначе — убьём без пощады!
Сердце Дяо Мо дрогнуло. Он сразу понял — это, без сомнения, люди жены Вэй Шао. И не ожидал, что они и вправду настигнут их так скоро.
Быстрым взглядом окинул противника: их было более сотни. А с его стороны — и с Чэнь Жуем вместе — не наберётся и двух десятков. Силы явно неравны.
Но просто так отдать мальчишку? Это было бы не в его духе.
Он уже принял титул вождя. Он не за себя держался, не за жизнь свою — а за свободу и надежду своего измученного народа. И страх смерти был ему чужд.
Он выхватил нож с пояса. Не сказав ни слова, шагнул вперёд и встал рядом с подоспевшим Цзян Мэном и другими воинами, плечом к плечу, преградив проход у храма.
Холодно глядя в глаза Цзя Сы, он произнёс:
— Хочешь мальчишку? Хорошо. Пройди… через наши трупы.
Цзя Сы на миг опешил от столь яростного отказа, но тут же резко вскинул подбородок: — Уважаю тебя за мужество! Я не тот, кто станет хвалиться числом, и не ищу победы давлением. Но я пришёл по приказу госпожи, чтобы вернуть цянского мальчишку. Не забывай, ты сам обещал ей — передать его невредимым. Нарушил слово — пеняй на себя. Не жди, что я стану говорить по-хорошему!
Дяо Мо усмехнулся, глаза его блеснули мрачным огнём: — Та госпожа супруга Вэй Шао — редкая женщина. Мягкая, добрая, словно вода. Но вы, остальные ханьцы — обманщики, жадные, хитрые. Да, я нарушил слово. Но совесть моя чиста! Хочешь сражаться — вперёд. Думаешь, я испугаюсь?
Цзя Сы коротко взмахнул рукой — и солдаты сомкнули ряды, сомкнув кольцо и пошли в наступление.
Хотя воины Цзя Сы числом превосходили врага, Дяо Мо и его спутники были настоящими бойцами. Они дрались с отчаянной решимостью, презрев страх смерти. Мечи звенели, копья вспарывали воздух — вмиг перед храмом вспыхнул бой, в котором никто не щадил ни себя, ни врага.
В этом хаосе, в грохоте стали, Чэнь Жуй тоже выкрикнул приказ: — Вперёд! Помогаем им! — подгоняя своих людей в сражение.
Но сам он, шаг за шагом, начал отступать назад. Его глаза бегали, движения были осторожны, и, дойдя до глубины храма, он вдруг резко обернулся, взмахнул ногой — и с треском вышиб сгнившую деревянную раму окна.
Рывком схватив связанного Юаня, он с усилием выволок его к окну и, стиснув зубы, перекатился наружу, утащив мальчишку за собой в темноту.
Увидев, что мальчишка начал яростно вырываться, Чэнь Жуй без колебаний ударил его рукоятью меча по затылку. Тот беззвучно обмяк. Чэнь Жуй перекинул тело себе за спину, тихо подкрался к стойлу, где были припасены кони, вскинул мальчика на седло и сам ловко вскочил вслед. Оглядевшись, направил коня в обход храма, сжал бока — и, скрывшись под покровом ночи, вырвался прочь.
Он гнал без передышки десятки ли, пока дыхание самого не стало рваным, а конь под ним не зафыркал, выбрасывая пену. Только тогда он позволил себе перевести дух. Остановился, соскочил на землю. Жеребец тяжело дышал, дрожал всем телом.
Чэнь Жуй прислонился к седлу, слегка улыбнулся. Удалось. Пока другие месили грязь в той бойне, он ушёл. Да ещё и с тем самым мальчишкой, которого, по всей видимости, все так яростно хотели вернуть.
Он был доволен собой — в глубине души, до оскомины. Вот оно — настоящее счастье: ускользнуть от судьбы, схватить то, что другим не по зубам. Теперь, если передаст юношу Бэйхэ, заставит его поднять цянское войско — он сможет обрушиться на Вэй Шао, сжечь всё, что тот любит, сровнять с землёй его опору.
Дыхание постепенно выровнялось, вокруг уже начинало сереть. Он собрался с силами, взял повод, собираясь ехать к Хуаншуй, в земли Бэйхэ. Но вдруг… замер.
Мысли внезапно вернулись к словам, услышанным ночью у ворот храма.
Он всегда считал, что барышня Цяо — в Ючжоу, во владениях Вэй Шао. Это был его дом, его крепость. Именно поэтому, как бы он ни ненавидел врага, никогда не думал сунуться туда. Там — была стена, за которой ему не место. Там — Вэй Шао был недосягаем.
Но… если всё, что он подслушал, верно… Она не в Ючжоу.
Она здесь.
Он и подумать не мог, что Вэй Шао взял свою молодую жену с собой в Цзиньян.
Барышня Цяо … в Цзиньяне. А сам Вэй Шао — несомненно, сейчас в Сихэ.
Мысль ослепила Чэнь Жуя, и он на миг застыл, уставившись в сереющее небо. В его голове вдруг родилась идея — дерзкая, как удар хлыста, и такая изощрённо прекрасная, что у него перехватило дыхание.
А что, если… воспользоваться случаем и пробраться обратно в Цзиньян? У него на руках — цянский мальчишка. Почему бы не сделать из него приманку?
Если он сумеет заманить барышню Цяо и взять её в плен — тогда… тогда никакие цянские войска будут уже не нужны. Такая женщина — куда острее меча, куда надёжнее армии.
А главное — это будет месть. Настоящая. По-настоящему сладкая.
В сознании снова всплыло её лицо: живое, чувственное, то игривое, то гневное — слишком живое, чтобы забыть. Мысль, что она может оказаться в его руках, так близко… почти осязаема… — хлынула жаром по телу. Он вдруг ощутил, как что-то в нём, давно уже мёртвое, шевельнулось. Будто откуда-то из глубины, откуда не ждал, поднялся забытый зов. Он вздрогнул — и вся его фигура наполнилась каким-то зловещим возбуждением.
Мужское естество, доселе зарытое под слоями обиды и боли, вдруг будто вернулось. Его распирала чёрная решимость.
Не колеблясь больше ни секунды, он круто развернул коня и, хлеща поводьями, помчался обратно — в сторону Цзиньяна.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Их 100 человек и все войны не первый день, неужели не могли окружить, чтоб никто не смог сбежать?
спасибо за перевод))
Зря ты это затял, чувак))