Эти двадцать четыре Диньхай Шэньчжу1 были вещью необычайной; они являлись врожденными духовными сокровищами, дарованными главой учения Тунтянь, и возникли из осколков Жемчужины Хаоса, разбившейся в момент сотворения мира. Они обладали мощью четырех морей и могли заключать в себе целую вселенную.
В этот миг двадцать четыре Диньхай Шэньчжу придавили горбатого старого даоса, лишив его, и без того пребывавшего в жалком состоянии, возможности пошевелиться.
Взгляните на этого горбатого старика: лицо в синяках, лоб разбит до крови, все тело покрыто ранами, а его лохмотья зияют прорехами и перепачканы кровью…
Ли Чаншоу втайне хмурился, сперва осознавая последствия случившегося для себя, а затем лихорадочно соображая, как изящно избежать ответственности за происходящее…
Этот горбатый даос тоже был не из тех, с кем он мог позволить себе враждовать.
В то же время в глубине души Ли Чаншоу зародились некоторые подозрения.
Неужели Чжао Гунмин и впрямь… болван?
Неужели он, разговаривая с Чжао Гунмином раньше, действительно слишком много себе навоображал?
Нет, Ли Чаншоу по-прежнему считал, что этот старший ученик учения Цзе отнюдь не был человеком без хитрости. Это можно было заметить хотя бы по тому, как Чжао Гунмин перед нападением перевел карму на честь трех святых Даосизма.
Конечно, существовала вероятность, что Чжао Гунмин именно так и думал… Если это так, то чувство коллективной гордости и преданности Даосизму у этого великого мастера были просто запредельными.
М-м?
«В Великом бедствии Освящения богов Чжао Гунмин, кажется, постоянно твердил: “Три учения — одна семья, все мы — братья-соученики”, и не стал расправляться с двенадцатью Золотыми бессмертными учения Чань, которых победил. Однако конец этого уважаемого Чжао был весьма печален…»
«В итоге его проклял до смерти таинственный даос Лу Я со стороны учения Чань, подговоривший Цзян Шана использовать Диньтоу Цицзянь Шу2, и имя его попало в Список Освящения богов…»
В этот миг Ли Чаншоу озарило, и он вдруг вспомнил о Юцинь Сюанья! В этом мире существовал тип людей, чьи поступки Ли Чаншоу не мог предсказать, — это были те, кто во всем склонен видеть лишь хорошее…
И Чжао Гунмин, по всей видимости, относился именно к таким «исключительным» натурам.
Собственно говоря, сколько ни рассуждай, Ли Чаншоу, разумеется, питал благоговейный трепет перед такими первоклассными мастерами Мира Первозданного Хаоса и не собирался строить против них козни.
К тому же он был учеником учения Людей и вовсе не обязан был налаживать добрые узы с Чжао Гунмином. Чуть позже он слегка исправит положение: даст тому в качестве примера каноны веры Морского бога и, под предлогом «следования воле Небес» и «защиты смертных», объяснит, почему культ Морского бога развивается столь стремительно — так он сможет разорвать эту кармическую связь.
Но Ли Чаншоу никак не ожидал того, что последовало дальше… Дальнейшие действия Чжао Гунмина не только превзошли все его ожидания и оказались совершенно непостижимыми, но и заставили Ли Чаншоу покрыться холодным потом.
Этот внешний ученик учения Цзе, избив человека, и не думал успокаиваться: он прижал горбатого старика мощью Диньхай Шэньчжу и, осыпая руганью и толчками, потащил его к храму Морского бога.
Ли Чаншоу: «…Этот уважаемый Чжао что, тоже какой-то… больной на голову? Разве он, мелкий Морской бог, может связываться с такой кармой?!»
Этот горбатый даос — ученик Святого! Если вы изобьете его, ему, конечно, придется проглотить обиду и признать, что его магические силы слабее;
Но если учение Запада потом решит свести счеты и выместит гнев на нем, Морском боге, как ему, простому ученику из далекой ветви учения Людей, с этим справиться? Даже если он сможет позвать на помощь Великого монаха, как он объяснит ему все это?
Ли Чаншоу и смеяться-то не мог, и плакать не хотелось; он принялся лихорадочно обдумывать ответные меры. Тем временем другой Юнчжи-даожэнь, применив искусство перемещения под землей, поспешил к маленькому храму Морского бога. И вот что он увидел…
Чжао Гунмин парил над храмом, затем спустился и швырнул горбатого старика во внутренний двор храма Морского бога, после чего с серьезным видом изрек:
— А ну, принеси извинения Морскому богу.
У Ли Чаншоу подкосились ноги, и его истинное тело едва не заползло под стол в тайной комнате. Горбатый даос, придавленный Диньхай Шэньчжу, лежал на земле, не в силах шевельнуться, а его взгляд был полон скорби и негодования.
«Да где же справедливость? Где справедливость в этих трех учениях Даосизма?! Мы в учении Запада обычно и так не слишком церемонимся с логикой, но по сравнению с этим старшим учеником учения Цзе и этим Морским богом — мы просто образец благоразумия!»
Горбатый даос в конце концов просто закрыл глаза и умолк, от ярости его изначальный дух мелко дрожал. Чжао Гунмин холодно усмехнулся:
— Что, решил прикинуться мертвым? Ты вынудил Морского бога уничтожить его воплощение и оскорбил наш Даосизм, неужели ты думал, что я так просто это оставлю?
В этот момент в уши Чжао Гунмину донесся тихий шепот…
— Старший, старший, молю, не продолжайте, дело уже на грани катастрофы!
— О?
Чжао Гунмин посмотрел в определенную точку под землей — как раз туда, где прятался Юнчжи-даожэнь, — и невозмутимо произнес:
— Не бойся, правда на нашей стороне!
Ли Чаншоу невольно схватился рукой за лоб, но тут же взял себя в руки. Зная характер Чжао Гунмина, он подобрал нужные способы убеждения: в голове уже созрел основной план и два запасных. Чтобы разрулить ситуацию, сначала нужно было убедить Чжао Гунмина, а затем заставить его самого разобраться с этим горбатым стариком.
Сам же он ни в коем случае не должен был показываться! Ли Чаншоу не смел медлить и тут же передал голос через воплощение:
— Старший, хоть правда и на нашей стороне, но вы ведь и сами знаете, что те двое владык, стоящие за ним, отнюдь не… Ваш авторитет в учении Цзе слишком велик, а среди ваших соратников полно таких же благородных и самоотверженных героев, как вы. Если против вас ополчится Запад, разве учение Цзе оставит это без внимания?
Если дело примет серьезный оборот, это может привести к войне между Западом и учением Цзе! И тогда не избежать жертв. Разве ваше сердце вынесет гибель братьев по Дао?
Старший, вы ведь не какая-то незначительная личность вроде меня, каждое ваше слово и поступок влияют на ход великой судьбы Мира Первозданного Хаоса.
Услышав это, Чжао Гунмин нахмурился, погладил бороду и, резко вдохнув, передал голос напрямую Юнчжи-даожэню:
— В твоих словах есть доля истины, но ведь этот негодяй заставил тебя уничтожить воплощение…
— Младший является культиватором учения Людей, так что мы с вами почти одна семья, хоть я и гораздо ниже вас по положению, — со вздохом передал Ли Чаншоу. — Я не желаю являть свой истинный облик лишь потому, что наше учение Людей следует принципам безмятежности и недеяния. Моему Великому монаху не понравится, что я вышел в мир собирать подношения и заслуги. Мой Великий монах хоть и отдалился от мирских дел, но очень дорожит тем, что три учения Даосизма — одна семья. В последние годы он сильно печалится из-за постоянных трений между учениями Чань и Цзе. Поэтому, когда ко мне пришли из учения Запада, я тут же уничтожил воплощение, не желая иметь с ними ничего общего.
Лицо Чжао Гунмина выразило понимание, затем он задумчиво опустил голову и пробормотал:
— А может, просто прикончим этого даоса, и дело с концом?
— Но как скрыть это от Святого владыки?
— Тогда как нам быть?
Ли Чаншоу ответил:
— У младшего хватило дерзости подготовить несколько скромных планов. Если вы, старший, мне доверяете, то могли бы их рассмотреть.
— Ха, ну ты и сказанул! Будто мы чужие!
Чжао Гунмин отмахнулся и передал Юнчжи-даожэню:
— Даосизм — одна семья, если я не поверю тебе, неужто я поверю этому типу? Рассказывай свои планы, я слушаю.
- Диньхай Шэньчжу (定海神珠, dìng hǎi shén zhū) — «Жемчужины, усмиряющие моря», артефакт из 24 бусин, обладающий силой стихий и способностью создавать миры. ↩︎
- Диньтоу Цицзянь Шу (钉头七箭书, dìngtóu qījiàn shū) — «Книга семи стрел в изголовье», мистическое проклятие, поражающее душу и тело жертвы с помощью магического ритуала. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
