Облачившись в самое лучшее даопао, сшитое руками Линъэ и припрятанное на самый крайний случай, он убрал длинные волосы под заколку и одарил зеркало спокойной улыбкой. Затем, немного подправив выражение, Ли Чангэн вернул лицу серьезный вид…
Все же лучше быть серьезным.
— Шисюн~
Ли Чангэн обернулся. Линъэ, прижимая к себе курильницу, вплыла в соломенную хижину и поставила ее подле него, чтобы окурить старшего брата благовониями.
Ли Чангэн с улыбкой кивнул, снимая с лица маскировку и те несколько слоев ауры, что намеренно занижали его привлекательность.
Он надел тщательно подобранную нефритовую подвеску, перевязал длинные волосы лентой, идеально сочетавшейся с лазурным даопао, поправил бакенбарды и по привычке подбрил бороду, рост которой в этой жизни уже мог полностью контролировать.
Следом он расправил воротник, смахнул пылинки с матерчатых туфель и остановил деятельность всех бумажных даосов, возвращая сознание в истинное тело.
Глядя на себя в зеркало, Ли Чангэн тихо вздохнул.
Кто же он после этого? Очевидно, он мог бы кормиться своим лицом1, но вместо этого вступил на путь совершенствования в Первозданном мире, где право на жизнь добывается черным сердцем и коварными расчетами!
Ли Чангэн и не предполагал, что в этой жизни впервые нарядится так тщательно вовсе не ради встречи с какой-нибудь сяньцзы…
По пути к Юйдин Шисюну, куда он направлялся в облике бумажного даоса, он внезапно получил зов от Тайцин-лаоши — тот велел ему явиться в храм Тайцин.
Зачем великому святому призывать его?
Передача тайных знаний, наставление, официальное принятие в ученики или поручение важного дела — скорее всего, что-то из этих четырех вариантов.
Вряд ли его позвали, чтобы он принес медное зеркало для организации развлечений в Небесном дворце.
Это было бы совсем не в духе Тайцин.
При этой мысли на губах Ли Чангэна заиграла легкая улыбка. Он перепробовал еще несколько поз: сложил руки на груди с глубокомысленным видом, улыбнулся, чтобы казаться моложе, и сурово свел брови, придавая лицу холодность.
Пш-ш…
Сбоку послышался тихий звук, напоминающий свист пара. Ли Чангэн обернулся и увидел Линъэ: она полулежала в кресле, ее щеки пылали алым, а над головой струился белый дым.
Уровень обаяния шисюна был серьезно перегружен.
— Ладно, мне пора выдвигаться.
Ли Чангэн откашлялся, призвал башню Сюаньхуан и передал Байцзэ наказ присматривать за пиком Сяоцюн, после чего прошел в соседнюю комнату.
Зажег три палочки благовоний и поклонился поминальной табличке учителя.
Ци Юань, безвременно ушедший в возрасте тысячи с лишним лет.
— Шисюн!
Линъэ окликнула его сзади и подбежала мелкими шажками. Приподнявшись на цыпочках, она с восторгом разглядывала истинное лицо Ли Чангэна, которое он так редко являл миру, и прошептала:
— Ты ведь идешь на встречу с Юньсяо-цзецзе?
— Разумеется… нет, — улыбнулся Ли Чангэн. — Учитель призвал меня, вероятно, хочет что-то поручить. Мне нужно в храм Тайцин.
Линъэ на мгновение замерла, а затем с облегчением выдохнула:
— А я-то испугалась, что шисюн решил в истинном облике встретиться с той самой Хэнъэ-сяньцзы.
Ли Чангэн ответил:
— Надо же, ты и шагу из дома не делаешь, а уже обо всем знаешь.
— Об этом все судачат! — Линъэ надула губы. — Первая красавица Трех Миров, как-никак.
Ли Чангэн легонько ущипнул Линъэ за щеку. Та ойкнула, когда шисюн принялся в шутку тянуть ее из стороны в сторону, она сердилась, но не смела возразить.
— Я-то думал, ты понимаешь, что твой шисюн никогда не судил о людях по их внешности2, — подразнил ее Ли Чангэн.
С этими словами он обратился весенним ветерком и исчез вместе с башней Сюаньхуан.
Линъэ склонила голову набок, чувствуя, что шисюн ей только что что-то «пообещал», но затем, уловив в его словах насмешку, погрозила кулачком в ту сторону, где он исчез.
Она ведь тоже уродилась… ну, если судить здраво, довольно миловидной.
Линъэ подошла к зеркалу и принялась внимательно разглядывать свое лицо, которое с каждым днем становилось все более очаровательным. Она знала, что шисюн просто подшучивает над ней, но все равно погрузилась в раздумья.
Тем временем Ли Чангэн, покинув секту Дусяньмэнь, спросил у «башни-батюшки», как добраться до храма Тайцин. Тот велел ему сначала отправиться в Небесный дворец, а оттуда вылететь за пределы Девяти небесных чертогов.
Ли Чангэн применил технику трансформации, обернувшись небесным генералом из Обители Бога Воды, и, предъявив свой жетон, беспрепятственно прошел через Восточные небесные врата.
Будучи истинным божеством Небесного двора, обладающим божественной властью, он не вызвал никакой реакции у трех драгоценных мечей, висящих над вратами. Если бы на его месте был даже Чжао Гунмин, по меньшей мере один из мечей обязательно бы упал.
После инцидента с Фуюань Сяньвэном Юйди приложил все усилия, чтобы усилить охрану небесных врат: три меча были направлены против бессмертных, демонов и нечисти соответственно.
Используя технику побега, Ли Чангэн незаметно пролетел до Восьмого неба, а затем устремился в самую высь лазурного небосвода.
Чем выше он поднимался, тем сильнее ощущалось давление сверху, но само тело становилось все более легким.
За пределами Девяти небес начались яростные ветра, разрывающие плывущие облака в чистую духовную энергию.
Хотя на Ли Чангэна эти потоки не влияли, башня Сюаньхуан добросовестно окутала его своим защитным дыханием.
Всегда дерзкая и ни во что не ставящая другие сокровища мира, башня сейчас притихла. Она то и дело напоминала Ли Чангэну, чтобы тот не был слишком скованным, но и не вел себя чересчур вольно: Владыка не любил пустых церемоний, достаточно было проявить должное почтение.
Должное?
Это как?
С глазами, полными слез, броситься вперед, подхватить полы даопао и первым же делом отвесить святому земной поклон?
Нужно действовать осмотрительно.
Сначала поклониться перед храмом Тайцин, затем еще раз при входе, а если удастся подойти к самому святому — поклониться в третий раз!
Таков ритуал троекратного поклонения учителю. И неважно, признает ли его святой владыка своим учеником — он совершит этот обряд первым!
Ли Чангэн еще несколько раз тщательно прорепетировал в уме свое поведение. Тем временем он поднялся уже на невообразимую высоту и ворвался в полосу нежно-голубого неба…
Подняв голову, он ясно увидел тонкую пленку, отделяющую небеса от внешнего мира. Казалось, бесконечные звезды висят прямо на этой преграде.
Когда Паньгу сотворил мир, его глаза стали солнцем и луной, а волосы — звездами.
В древние времена демонический двор собирал металл звезд, чтобы создать великое построение Звездного Неба, поэтому нынешний небосвод уже не был тем первозданным узором звезд, что в далеком прошлом.
Там, за этой бескрайней чешуей звезд, Ли Чангэн, казалось, воочию узрел границу мира и необъятную пустоту за пределами чистых энергий.
А за пустотой лежал Хаос.
Башня Сюаньхуан указала направление, и Ли Чангэн полетел вперед. Сейчас он не щеголял техниками побега, а просто двигался, подгоняемый силой бессмертного.
Вскоре под звездным небом показалось море облаков. Стоило Ли Чангэну погрузиться в него, как его восприятие тут же было сжато до десяти чжанов вокруг.
Навстречу ему повеяло неземной и чистой мощью — то было до боли знакомое Дао Тайцин.
Он медленно летел сквозь туман, пока впереди не показался маленький даосский храм.
Ли Чангэн многие годы пытался представить себе, как выглядит храм Тайцин, но, увидев его воочию, не смог сдержать легкой улыбки.
Именно таким он и должен быть.
Маленький дворик, крытый серой черепицей, главное здание — крошечный храм в два чжана длиной и шириной, даже без загнутых карнизов.
Неужели святой владыка просто выбрал какой-то захолустный храмик в людской деревне и перенес его за пределы девяти небес, сделав своей обителью?
Ли Чангэн не смел медлить. Держа в руках башню Сюаньхуан, он подошел к деревянным воротам двора и уже приготовился отвесить поклон.
В его сердце внезапно прозвучало:
— Входи.
Этот голос естественным образом остановил его движение.
Ли Чангэн негромко отозвался, толкнул ворота и, набрав в грудь воздуха, перешагнул порог.
Двор был пуст, если не считать старого пуфика для медитации и двух горшков с растениями — должно быть, здесь совершенствовался Великий Магистр.
Внутри крытого черепицей дома, расположенного в северной части двора, сидел худощавый даос. Кроме него самого и пуфика, в комнате был лишь длинный стол, стоявший позади него.
Ли Чангэн не смел оглядываться. Ровным шагом он подошел к низкому порогу, подобрал полы даопао, опустился перед старым даосом на колени и совершил торжественный обряд, почтительно коснувшись лбом земли.
Исток Дао;
Предок-хранитель.
— Ученик Чаншоу кланяется вам, Тайцин-лаоши.
На иссохшем лице старого даоса промелькнула тень улыбки, и в сердце Ли Чангэна проник голос:
— Поднимись.
Общение через передачу голоса прямо в сердце — воистину, это традиция учения Людей!
— Благодарю, Тайцин-лаоши, — негромко ответил Ли Чангэн, поднялся и почтительно пристроил башню Сюаньхуан сбоку от себя.
Башня Сюаньхуан без звука и без дыхания1 исчезла.
Этим старцем был Тайцин Лао-цзы. Невозможно было описать черты его лица, ибо этот лик рождался из сердца Дао, а сердце Дао Шэнжэня2 уже не было принадлежностью этого мира.
- у-шэн-у-си (无声无息, wú shēng wú xī) — без звука и без дыхания; идиома, описывающая нечто абсолютно бесшумное и незаметное. ↩︎
- шэнжэнь (圣人, shèngrén) — совершенномудрый, в контексте произведения — высший титул божественного существа, обретшего святость. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
