Если бы царство Чжоу могло естественным образом одержать верх над царством Шан, он бы, разумеется, не видел в этом никакой проблемы. Но если Тяньдао само делает выбор, превознося одних и принижая других, то тут и впрямь придется выступить в роли «чун лужэнь1», «сказать как есть» и «подтвердить» ситуацию.
С точки зрения общего плана, ему по-прежнему следовало избегать чрезмерного вмешательства в дела мирские, так как смертным это не принесло бы пользы.
Весь замысел Ли Чангэна был направлен на то, чтобы простые люди всегда находились под покровительством «победителя», что можно было считать своего рода утешением для предка Суйжэня.
Что же до бессмертных, вставших на путь самосовершенствования…
У каждого в жизни есть свои мечты, и каждый прекрасен по-своему;
Силы ограничены, на всех заботы не хватит.
Раз уж встали на путь совершенствования, то разве не должны они обладать решимостью в духе «моя судьба в моих руках, а не воле Небес», властностью «и что мне Небо? Моим сердцем распоряжаюсь я сам» и осознанием того, что «в худшем случае — просто смерть».
Ли Чангэн открыл печь. Пламя внутри слегка подпрыгивало. Он извлек несколько стеблей духовной травы, превратил их в ладонях в чистую духовную силу и медленно направил в огонь.
При его нынешнем мастерстве алхимии, если не считать пилюль девяти превращений, которые он пока не мог создавать, всё остальное не представляло для него труда.
Одновременно с выплавкой пилюль один бумажный даос уже скрытно перемещался в глубинах земли и прибыл в окрестности гор Куньлунь, где затаился в ожидании.
Неизвестно, просчитал ли всё Ли Чангэн заранее или же это было простое совпадение.
Стоило бумажному даосу добраться до Куньлунь, как он увидел белое облако, на котором медленно вылетали две фигуры.
Ли Чангэн пристально всмотрелся: разве это не Шэнь Бао и Цзян Шан?
В этот момент Шэнь Бао и Цзян Шан, казалось, пребывали в полном согласии. Шэнь Бао даже добровольно окутал Цзян Шана слоем бессмертной силы, чтобы того не обдувало ветром и не палило солнце — сама картина братской привязанности соучеников.
Поскольку учение Чань лишилось Списка Богов и права распоряжаться им, раздоры между Шэнь Бао и Цзян Шаном, судя по всему, исчезли.
Напротив, леопард, видя, что Цзян Шан так и не стал бессмертным и чувствует себя в высшей степени неловко во дворце Юйсюй, вынужденный то и дело поминать, что «у бедного даоса в те годы было ещё тридцать две жены и наложницы», даже проникался к нему жалостью…
Пролетев некоторое время, Шэнь Бао спросил:
— На этот раз учитель велел нам спуститься с горы, младший брат-соученик, каковы твои планы?
— Благодаря тайным наставлениям Ли Чангэна Шэнь Бао раньше прошел через испытание Золотого Бессмертного, причем во время него неоднократно лез на рожон, из-за чего Юаньши Тяньцзунь послал Бай Хэтунцзы защитить его. Он вошел во врата учения раньше Цзян Шана и, естественно, стал старшим братом-соучеником.
Влияние Ли Чангэна на ход событий, связанных с Великим возведением в ранг богов, было поистине глубоким.
Цзян Шан вздохнул:
— Эх, нет у меня никаких особых мыслей.
В прошлом тот старший брат-соученик говорил мне, как хорошо практиковать в горах, и как вольно я буду чувствовать себя, обретя вечную жизнь.
А в итоге всё оказалось лишь пустой тратой времени.
С этими словами Цзян Шан оглянулся на бесконечные чертоги дворца Юйсюй и смог лишь тихо вздохнуть.
Ругаться он не смел: хотелось сказать, что в учении Чань практикуют мошеннический набор учеников, но он боялся, что его разорвут в клочья. Вспоминая же пройденный путь, он понимал, что наставляли его действительно прилежно.
Жаль только, что сам он оказался не слишком способным и никак не мог постичь то, что следовало.
Шэнь Бао мягко произнес:
— У каждого живого существа своя судьба и свои встречи. Когда мы спускались с горы, разве учитель не сказал, что твоя удача ждет тебя в мирском крае Наньчжоу?
Ты еще не стал бессмертным, но ты ученик Чань, и так долго изучал искусство управления государством и установления мира. Помогать императору в мире смертных и приносить благо обычным людям — это тоже великое и доброе дело.
Цзян Шан натянуто улыбнулся.
— Хе-хе.
Шэнь Бао тоже понял, что давать советы дальше не стоит — лишние слова могли прозвучать как насмешка, поэтому он сложил руки перед Цзян Шаном и умолк.
Они, разумеется, совершенно не замечали, что глубоко под землей за ними пристально следует бумажный человечек.
Цзян Шан спросил:
— Старший брат-соученик, а ты куда направишься?
— Бедный даос…
В глазах Шэнь Бао промелькнуло замешательство, он посмотрел на свою ладонь.
Он не совсем понимал, почему учитель дал Цзян Шану столько наставлений, а на его ладони лишь нарисовал древесный лист и велел постичь его смысл самому.
Лист…
Кружится и опадает? Опавшие листья возвращаются к корням?
Шэнь Бао вздохнул:
— Сейчас война между Чань и Цзе уже началась. Бедный даос хочет отправиться к сторонникам учения Цзе, осмотреться там, а потом походить повсюду и поискать решение.
Даже если на это уйдут все силы моей жизни, я должен сделать так, чтобы учения Чань и Цзе избежали великой битвы.
Чтобы учение Цзе смогло благополучно пережить великое бедствие.
Чтобы Врата Дао продолжали процветать!
Цзян Шан поднял взгляд на Шэнь Бао, в его глазах читалось восхищение. Он почтительно поклонился Шэнь Бао.
Под землей бумажный даос Ли Чангэна едва не выскочил, чтобы прибить этого Шэнь Бао.
В алхимической комнате на пике Сяоцюн у Ли Чангэна дрогнул уголок рта.
Цао2!
Этот леопард совсем обезумел!
Так Ли Чангэн следил за тем, как Шэнь Бао проводил Цзян Шана до границ континента Наньшаньбучжоу, минуя патрули небесных воинов и полководцев.
Цзян Шан, в чьем сердце всё еще жили воспоминания о богатстве и почестях первой половины жизни, попрощался с Шэнь Бао и поспешно направился на облаке к большому городу, где жил прежде. Шэнь Бао же полетел в сторону островов Восточного моря, намереваясь нанести визиты в разные места.
Хотя учение Чань однажды спасло его, и великий святой учитель принял его в ученики, Шэнь Бао был благодарным леопардом. Он все еще питал глубокие чувства к учению Цзе и больше всего хотел помочь именно им.
Под землей из рукава бумажного даоса Ли Чангэна выскользнул еще один, и они разделились, чтобы вести наблюдение в двух направлениях одновременно.
Он начал прикидывать, как бы получше пристроить Шэнь Бао, чтобы тот смог «подсобить» Милэ и Западному учению, в полной мере использовав его язык.
Ведь это было грозное оружие, благословленное самим Тяньдао.
Спуск Шэнь Бао и Цзян Шана с горы означал, что они полностью включились в великое бедствие возведения в ранг богов — это были две важные фигуры на шахматной доске Тяньдао.
Причем одну из них он сам ни за что бы не решился тронуть.
Пока оставим Цзян Шана, который, вернувшись в свое старое поместье, обнаружил, что всё изменилось: его прежние жены и наложницы давно уехали из этого города и начали новую жизнь.
Поистине — каждому свое благо.
Он еще больше растерялся, не зная, как противостоять этому холодному миру смертных, и мог лишь прилюдно пролететь на облаке, выставляя напоказ свою магическую силу, и направиться в сторону города Чжаогэ.
Тем временем Шэнь Бао летел прямиком к Восточному морю.
Ли Чангэн, управляя бумажным даосом, стремительно следовал за ним, сменив способ передвижения на перемещение по воде, когда они достигли моря. Шэнь Бао ничего не замечал.
Шэнь Бао к этому времени уже твердо решил: оказавшись на территории учения Цзе, он будет называть себя учеником Чань и, используя карму прошлой жизни, вотрется в доверие к бессмертным Цзе.
Первым шагом должно было стать убеждение бессмертных Цзе в том, что не все последователи Чань — враги, и это станет началом примирения двух учений.
«Если я буду усердно стараться, я обязательно смогу чем-то помочь!»
Взгляд Шэнь Бао был полон решимости. Он решил приложить все усилия, чтобы применить «позы», усвоенные в учении Чань, и сблизиться с бессмертными Цзе!
Пролетев еще немного, Шэнь Бао добрался до окрестностей острова Цзюлундао. Поправив шапку и одеяния, он уже собирался навестить местных культиваторов, как вдруг увидел, что один брат по Дао как раз вылетает с острова и направляется в сторону острова Цзинаодао.
Лицо этого человека показалось Шэнь Бао очень знакомым, хотя он и не мог сразу вспомнить, кто это, да и уровень совершенствования того был весьма недурен. Поэтому он сложил руки в приветствии и громко крикнул:
— Брат по Дао, прошу, задержись!
Ли Чангэн нахмурился, чувствуя, что дело принимает непростой оборот.
Чжао Цзян, один из Десяти Тяньцзюней, нахмурился. Неизвестно почему, в его сердце вдруг возникло желание остановить облако. Он так и сделал, после чего повернул голову и крикнул:
— Ты кто? Чего тебе надобно?
Шэнь Бао поспешно приблизился и быстро вспомнил этого «представителя» острова Цзинаодао, великого цзиньсяня из группы Десяти Тяньцзюней. Он отвесил глубокий поклон.
— Ученик Чань Шэнь Бао приветствует брата по Дао.
Чань?
Чжао Цзян вдруг оживился. Он уставился на Шэнь Бао и, внезапно что-то вспомнив, смягчил взгляд.
— Это ты. Бедный даос слышал о твоих приключениях, непросто тебе пришлось… Куда путь держишь?
Шэнь Бао произнес заранее заготовленную речь, понизив голос:
— Сейчас, когда надвигается великое бедствие, бедному даосу не следовало бы покидать обитель, но сердце мое не на месте. Я хотел вернуться и повидаться со старыми друзьями, подумать, как противостоять беде.
Эх, голос мой слаб, и я не обладаю великим могуществом, но я хочу внести хоть малую лепту в борьбу с бедствием.
Глаза Чжао Цзяна вспыхнули:
— Брат по Дао, уж не хочешь ли ты снова примкнуть к нашему учению Цзе?
— Нельзя сказать так определенно, но в каком-то смысле…
— Ха-ха-ха! Доброе дело, доброе дело! Идем, сначала заглянем на остров Цзюлундао. Там пир еще не закончился, как раз и побеседуем!
***
Итак, Ли Чаншоу лежал на мягком песке морского дна и смотрел, как те две фигуры, обнявшись за плечи и переговариваясь, вошли во внешнюю великую формацию острова Цзюлун; он чувствовал лишь бессилие вымолвить хоть слово в упрек1.
— И так тоже можно?
Не стоит ли ему подстроить всё так, чтобы Чжао-лаогэ просто-напросто отправил этого леопарда прямиком на Террасу Возведения в Ранг Богов?
Ли Чаншоу погрузился в глубокие раздумья, позволяя двум морским звездам проползать мимо, преследуя уплывающих вдаль медуз.
- Туцао (吐槽, tǔcáo) — китайское сленговое выражение, означающее язвительную реакцию или жалобу в ответ на нелепую ситуацию. ↩︎
- Цао (草, cǎo) — омофон китайского ругательства, который буквально переводится как «трава» и используется пользователями в сети как эвфемизм. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
