Добао и сам не знал, была ли то магическая сила старшего дяди-наставника или мощь Небесного Дао, что ежечасно влияла на его сердце, устремлённое к истине, заставляя его порой едва ли не достигать состояния уничтожения чувств и истребления естества1, когда остаётся лишь природа Дао.
Должно быть, это сила Небесного Дао.
Говоря прямо, сам Добао был лишь «человеком-линбао», и если бы на этом месте сидел кто-то другой, эффект мог бы быть чуть хуже, но это не означало, что он незаменим.
Добао горько усмехнулся и, призвав зеркало из застывшей воды и бессмертной орхидеи, взглянул на своё отражение.
Облик его был преисполнен достоинства и величия: голова покрыта завитками волос, фигура располнела, а мочки ушей увеличились.
— Эх, — вздохнул Добао.
Он решительно перестал походить на того беззаботного и элегантного мужа из прошлых лет.
Неизвестно, каково сейчас положение Учителя и не постигло ли бедствие выживших шиди и шимэй в трёх тысячах миров.
Он согласился сотрудничать и прийти в Западное учение, чтобы захватить власть, лишь потому, что Лао-цзюнь обещал позаботиться о Хо Лин и остальных…
Все эти годы Добао не переставал думать: если бы он обладал хотя бы половиной стратегии Чангэн-шиди и его понимания Великого Дао, то, возможно, в мире стало бы одним Убийцей святого больше, а не просто «крадущим у своих» в Западном учении.
Скука.
Сейчас он пребывал здесь, и ни его воплощение, ни истинное тело не могли сдвинуться с места; он был подобен фасаду буддизма, его нынешнему краеугольному камню.
Теперь, когда святые не являлись миру, а старший соученик Сюаньду из учения Людей и Чангэн-шиди покинули это небо и землю, Добао действительно считался одним из сильнейших мастеров, чья мощь превосходила многих старых прославленных владык.
То, что именно он охраняет обитель буддизма, было действительно хорошим решением.
В конце концов, Хунцзюнь Шицзу просто никогда не принимал его, мятежника против Небес, всерьёз.
«Эх, Чангэн».
Добао тихо вздохнул и только собрался немного вздневнуть, как увидел две фигуры, идущие плечом к плечу со стороны выхода из главного зала.
Это были Вэньшу и Цыхан — двое его «шиди и шимэй».
Ныне они были бодхисаттвами-даши, ответственными за дела учения, и прославленными мужами, чьи имена гремели в Первозданном мире.
Добао приободрился и побудил своё воплощение к действию: золотое тело высотой в несколько десятков чжанов засияло ярким светом, а глаза медленно приоткрылись.
Вэньшу и Цыхан вошли в зал, слегка сбив ритм монахов, бивших в деревянные рыбы по сторонам.
Вэньшу склонил голову в поклоне:
— Приветствуем Владыку Будду.
Добао медленно произнёс:
— В чём дело?
— Владыка Будда, — сказал Вэньшу, — ныне на землях Пяти континентов возведено множество храмов, а на Континенте Западного Быка и Благовещения — Синюхэчжоу — они и вовсе повсюду. Число живых существ, примкнувших к нашему учению, не поддаётся счёту. Однако нынешние заповеди буддизма унаследованы от Западного учения, и хотя в них вносились дополнения, их уже явно недостаточно. Мы составили проект нового устава заповедей буддизма и просим Владыку Будду ознакомиться с ним.
С этими словами Вэньшу медленно направил свиток к Добао, и тот опустился на ладонь золотого воплощения.
Добао бегло просмотрел его и решил, что хотя заповедей много, в этом нет ничего плохого; если они смогут сдерживать учеников буддизма, то в будущем под небом и на земле станет меньше смут.
Он произнёс:
— Распространите их согласно правилам даши.
Вэньшу улыбнулся:
— Повинуемся воле Владыки Будды.
Стоявшая рядом Цыхан добавила:
— Владыка Будда, ныне на Южном Континенте Божественного Отражения — Наньшаньбучжоу — тоже немало наших храмов, однако они не могут проникнуть в процветающие земли юга. К тому же учение Будды, распространяясь среди простых смертных, часто подвергается искажениям и лишается своей истинной сути. Не лучше ли выбрать одного или двух добродетельных монахов, чтобы они проповедовали на Южном Континенте учение Великой колесницы? Так мы сможем поддержать удачу нашего учения и спасти всех живых существ.
— Это дело весьма благое, — мягко сказал Добао, — тогда пусть Гуаньинь Даши возьмёт это на себя.
Цыхан на мгновение замерла, не зная, что ответить.
Кто поднял вопрос, тот его и решает?
Настоящий «лавочник, помахивающий руками».
Добао тоже почувствовал некую неловкость. На ладони его воплощения сгустилось немного сияния, превратившись в несколько изумрудных веток, которые опустились в нефритовую вазу в руках Цыхан.
Духовный корень приобретённого неба — ивовая ветвь.
Раз уж дал награду и поручил дело, то появилось хоть какое-то основание.
Цыхан не стала спорить, приняла приказ с поклоном и, внезапно вспомнив о том, что ранее передал ей через наставление Святой Цзеинь, произнесла:
— Владыка Будда, не лучше ли дать мне в помощь одного или двух спутников?
Добао спросил:
— Каких же помощников желает даши?
— В последнее время на горе Линшань ходят слухи, что в Пруду драгоценных золотых лотосов то и дело вспыхивает сокровищный свет…
Не успела Цыхан договорить, как из межбровья статуи Будды вылетел золотой луч. Золотое воплощение мгновенно уменьшилось до размеров в один чжан и, восседая на золотом лотосовом троне, предстало перед Цыхан.
Разошлась волна величия, которую Добао тут же скрыл.
— Сокровищный свет? Веди же.
Кхм, и вовсе не из-за какой-то инстинктивной реакции.
Цыхан и Вэньшу обменялись взглядами и, сделав приглашающий жест, повели Добао к Пруду драгоценных лотосов на заднем склоне горы Линшань.
То место находилось недалеко от обители, где уединился Святой Цзеинь, поэтому обычно там почти не было людей, и со временем оно даже немного запустело.
Добао редко покидал главный зал, и сейчас был в весьма приподнятом настроении.
За эти годы Линшань сильно изменилась: повсюду выросли дворцы, вся гора была полностью перестроена, и даже её очертания стали величественнее.
Цзюйлюсунь Фо, отвечавший за это, хотел превратить всю гору Линшань в огромный монастырь — место практики Владыки Будды и священную обитель в сердцах бесчисленных последователей.
Вскоре Добао, Вэньшу и Цыхан подошли к краю пруда. Добао издали окинул его взглядом, принюхался…
Обманули, никаких сокровищ.
— Это здесь?
— Именно здесь.
Цыхан слегка щелкнула пальцами, пустив волну света, и вода в пруду мгновенно стала прозрачной.
На дне пруда, скованная множеством печатей, лежала золотая цикада, едва заметно подрагивая крыльями в углу.
Добао, конечно же, узнал происхождение этой цикады: это был свирепый зверь Великого Хаоса, Шестикрылая золотая цикада, Цзиньчаньцзы, принятый в ученики святым.
В те годы Чангэн-шиди едва не взорвал его насмерть, но святой Западного учения спас его.
Хотя Добао тогда и не показывался, он находился рядом с Учителем и через маленькое «окно», созданное четырьмя мечами Чжусянь, лично наблюдал за той сценой.
Цыхан сказала:
— Эта золотая цикада может принести большую пользу.
Вэньшу возразил:
— Нрав цикады неистов, она жестока и кровожадна. В нашем буддизме полно способных людей, зачем нам она?
Цыхан редко спорила, но на этот раз твердо произнесла:
— Мы просто пересоздадим её дух.
Добао что-то понял и неспешно промолвил:
— Золотая цикада уже всё равно что мертва, сейчас её жизнь теплится лишь благодаря врождённым божественным способностям. Будет лучше пересоздать её дух с помощью учения Будды и тщательно наставить. Раз она здесь, значит, у неё есть связь с нашим учением, и она может послужить ему, подтвердив истину о том, что оглянись — и [увидишь] берег2.
Вэньшу немного помолчал и сказал:
— Слова Владыки Будды совершенно верны.
Цыхан же невольно бросила взгляд на жилище Святого Цзеиня, тихо вздохнула про себя и продолжила обсуждать, что делать с цикадой и какую роль она должна сыграть в будущем.
Иногда она, по доброте душевной, бралась за дела, которые ставили её в затруднительное положение.
Вскоре они втроём определили будущую судьбу цикады.
На самом деле, в основном говорила Цыхан, а Добао и Вэньшу слушали.
План Цыхан был таков:
Сначала дать цикаде залечить раны, помочь ей восстановить исконную сущность и вновь обрести человеческий облик — этот процесс займёт около нескольких сотен лет.
Через несколько столетий цикада должна явиться на Линшань, где Владыка Будда примет её в ученики и даст ей имя, а затем, под каким-либо предлогом, её отправят в круговорот сансары, чтобы она переродилась в процветающих землях Наньшаньбучжоу.
Пусть цикада пройдёт путь с востока на запад и по собственной воле принесёт учение Великой колесницы обратно в Наньшаньбучжоу — так можно будет распространить учение в месте сосредоточения удачи человеческого рода.
Когда всё было решено, Добао окинул Цыхан взглядом и с улыбкой спросил:
— Даши, эти слова исходят от Будды десяти тысяч поколений или от Небесного Дао?
Цыхан на мгновение замерла и с улыбкой ответила:
— Разве есть разница?
Добао рассмеялся:
— Верно, почти никакой. Пусть же так и будет, а вы, даши, проследите за всем процессом.
— Слушаюсь.
Цыхан приняла поручение. На её лице нельзя было прочесть ни радости, ни гнева, но в глубине души она не могла сдержать нескольких вздохов.
Судьба Цзиньчаньцзы была предрешена вот так просто.
У самой цикады не было ни малейшего права знать об этом.
В то же время, на северо-западе Наньшаньбучжоу, на горе Линтай Фанцунь.
Ли Чаншоу что-то почувствовал. Он осторожно сложил пальцы, совершая расчет, и не смог сдержать удивления, вскинув брови.
Золотая цикада явится в мир через триста лет? «Идущий за канонами» уже назначен?
М?
Разве это не как раз тот момент, когда Хоуцзы завершит обучение и вернётся, чтобы начать безумное противостояние с Небесным двором?
Впрочем, верно, Цзиньчаньцзы, кажется, перерождался не один раз, а должен был пройти через круг сансары девять или десять раз.
Цзиньчаньцзы…
Ли Чаншоу внешне продолжал сидеть в медитации, а втайне начал размышлять.
Он не знал, возымели ли всё ещё эффект те слухи о Цзинь Чаньцзы, которые он распустил уже очень давно.
- miè qíng jué xìng (灭情绝性) — уничтожение чувств и истребление естества; состояние полной отрешённости от мирских привязанностей. ↩︎
- huí tóu shì àn (回头是岸) — оглянись — и [увидишь] берег; буддийская истина о том, что для покаяния никогда не поздно. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
