Но вскоре, терзаемый гнетущим горем, царь очнулся от беспокойного сна, и его печальное сердце вновь подверглось испытанию тревожными мыслями, в которых была лишь боль. Скорбная участь Рамы и Лакшманы давила на Дашаратху — благого и великого, подобного Индре, — сокрушительным бременем, словно мощь демона, напавшего на бога Солнца, чье величие меркнет. Еще не миновала шестая долгая ночь с тех пор, как Рама был отправлен в леса, когда царь в полночь печально вспомнил о давнем преступлении, совершенном его рукой, и так воззвал к царице Каушалье, которая всё еще стенала и вздыхала по Раме:
— Если ты не спишь, прошу, внемли моим словам. Какого бы пути ни держались люди, будь их поступки добрыми или дурными, будь уверена, дорогая царица, они непременно пожнут плоды своих нечестивых или добродетельных дел. Неразумным дитятей зовем мы того, чье слабое суждение не способно оценить ни тяжесть содеянного его руками, ни его легкость, ни вину, ни заслугу. Иной вырубает манговый сад и велит расти пышным палашам: жаждая плодов, он видит их цветение, но горюет, когда ветви деревьев должны были бы склониться под тяжестью урожая. Срубленные моей рукой, пали мои плодовые деревья; я же усердно поливал деревья палаша. Мои надежды обманывают это глупое сердце, и я скорблю о моем изгнанном сыне. Каушалья, в цвете юности моей, вооруженный луком, я совершил преступление, гордясь своим мастерством и прославленным именем царевича-лучника, разящего на звук. Деяние, невольно совершенное этой рукой, принесло страдание моей душе, подобно тому как дети хватают смертную чашу и вслепую выпивают яд. Подобно нерассуждающему человеку, что может быть очарован пышным деревом палаша, я, сам того не зная, пожал плоды своей радости — умения стрелять на звук.
В ту пору я, как царевич-соправитель, делил трон, ты же была мне неведомой девой; в срок пришел сезон дождей и разжег сладостное пламя любви. Солнце иссушило землю, пылавшую под летним зноем, и скрылось в мрачном краю, где обитают духи усопших. В тот миг палящий жар утих, с каждым часом сгущались темные тучи, и лягушки, олени и павлины радовались обрушившимся потокам. С яркими крыльями, отяжелевшими от ливня, едва омытые птицы с трудом достигали ветвей деревьев, чьи вершины раскачивались под порывами ветра. Выпавший и всё еще льющийся дождь пеленой окутал каждый холм, пока каждый затопленный склон с резвящимися оленями не предстал величественным, точно безбрежный океан. Потоки, сбегавшие по лесистым склонам, низвергались: одни прозрачные, другие — окрашенные
Золото, пепел, серебро и охра —
В них были все оттенки горных руд.
В ту благостную пору, когда всё радуется жизни,
Я взял свои стрелы и лук;
Жаждя охоты, в полях и лесах,
Я гнал свою колесницу по берегу Сарью.
Я желал всей своей необузданной волей
Убить ночью слона,
Или буйвола, пришедшего на водопой,
Или тигра у кромки реки.
Когда вокруг воцарились мрак и тишина,
Я услышал, как медленно наполняется кувшин,
И мне, скрытому в глубокой тени, почудилось,
Что этот звук издает слон.
Я выхватил ярко сверкающую стрелу,
Губительную, словно укус ядовитой змеи;
Я жаждал сразить чудовище наповал,
И моя стрела полетела точно в цель.
И тут в утренней тишине ясно
До моего слуха донесся плач отшельника:
— Горе мне, горе! —
Вскричал он и рухнул на берег,
Пронзенный моей стрелой.
Лишь только оружие поразило его в бок,
Я услышал человеческий голос, вопивший:
— За что эта стрела поразила такого, как я,
Бедного и безобидного подвижника?
Я пришел ночью наполнить свой кувшин
Из этой уединенной реки, где нет людей.
Ах, кто пустил эту смертоносную стрелу?
Кому я причинил зло, сам того не зная?
Почему столь безобидный юноша должен познать
Мщение крылатой стали?
И кто мог убить безвинного сына
Отца-отшельника, не творящего зла,
Живущего уединенно в лесах и там
Питающегося лишь дарами чащи?
Горе мне, горе, за что я убит?
Какую добычу получит убийца?
Я убираю волосы в узлы, как отшельник,
И ношу одежды из шкур и коры.
Ах, кто похвалит это жестокое деяние,
Чей напрасный труд не принесет плода,
Столь же нечестивое, как преступление негодяя,
Дерзнувшего осквернить ложе своего учителя?
Мой уходящий дух скорбит не о себе,
А лишь о жизни, которую я покидаю:
Увы, мои мать и отец! —
О них я плачу, умирая.
О, эта престарелая беспомощная чета,
Которую я так долго оберегал своей заботой,
Что будет с ними в этот день,
Когда к Пяти
336
стихиям я отойду?
Пронзенные одной и той же стрелой, мы умираем —
Моя старая мать, отец и я.
Чья могучая рука, чей беззаконный разум
Всех нас троих обрек на смерть?
Когда я, движимый чувством долга,
Услышал это трогательное причитание,
Пораженный в самое сердце внезапным горем,
Я бросил на землю свои стрелы и лук.
Сердце мое наполнилось печалью и ужасом,
И я поспешил к тому месту,
Где, тяжко раненный моей стрелой,
Лежал отшельник на берегу Сарью.
Его спутанные волосы рассыпались,
Кувшин лежал на земле пустым,
И, страдая от смертоносной стрелы,
Он лежал, испачканный пылью и кровью.
Я стоял в смятении и ужасе;
Он поднял на меня свои умирающие глаза
И произнес сурово эти слова,
Будто взор его хотел испепелить мою душу:
— Чем я обидел тебя, о царь, что должен
Умереть, сраженный твоей смертоносной стрелой?
Мой дом — лес, я принес этот кувшин,
Чтобы набрать воды для своих родителей.
Эта единственная острая стрела, пронзившая меня,
Убивает также моего отца и старую мать.
Немощные и слепые, в беспомощном страдании,
Ждут они меня и напрасно томятся жаждой.
С пересохшими губами они обречены терпеть муки,
И надежда их сменится беспросветным отчаянием.
Увы, видно, нет никакой награды
Ни за святое рвение, ни за знание Писаний,
Иначе мой отец уже знал бы,
Что его дорогой сын повержен во прах.
Но если бы он и знал о моей горестной судьбе,
Что могла бы сделать его слабая рука?
Дерево, крепко вросшее корнями, не может
Стать защитником для сраженного древа.
Поспеши же к моему отцу и расскажи,
Пока есть время, о моей внезапной участи,
Дабы он не испепелил тебя, как огонь
Пожирает лес, в своем гневе.
Иди по этой тропинке, о царь,
И вскоре ты увидишь хижину моего отца.
Там моли мудреца о прощении,
Чтобы он не проклял тебя в своей ярости.
Но сперва вынь из раны стрелу,
Что причиняет мне смертную боль,
Подобно тому как бурный поток
Подмывает податливый берег реки.
Я боялся вытащить стрелу
И в мучительных сомнениях думал так:
«Сейчас он страдает от стрелы,
Но если я ее выну, он умрет».
Я стоял беспомощный, лишаясь чувств от горя;
Сын отшельника разгадал мои мысли;
Подобно тому, кто охвачен страшной болью,
Он едва нашел силы заговорить вновь.
Корчась в муках и с трудом переводя дыхание,
Все ближе и ближе подходя к смерти, он сказал:
— Чувства мои остаются ясными,
И стойкость победила боль.
Очисти же свою душу от одного страха:
Твоя рука пролила кровь не брахмана.
Пусть эта мука не терзает твою грудь:
Я не из дваждырожденных, о царь,
— Ведь я рожден от отца-вайшьи, чьей женой была женщина-шудра.
Эти слова юноша едва смог вымолвить, лежа в муках от ранившей его стрелы,
Беспомощно извиваясь телом и содрогаясь в беспамятстве на земле.
Тогда из его окровавленного бока я извлек
Мучительную стрелу, пронзившую его насквозь.
С последним предсмертным страхом он взглянул мне в лицо
И, преисполненный плодов покаяния, скончался.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
