Бхарата слушал речь Гухи, и в душе его пробудились печаль и нежное сострадание. Каждое слово, которое он жадно ловил, проникало в самую глубь его задумчивого сердца.
Глаза его, большие и полные, вращались в муке, дрожащие члены стали холодными и недвижными. И рухнул он, подобно вырванному с корнем дереву, под бременем непосильного горя.
Когда Гуха увидел этого длиннорукого вождя с очами, подобными лепесткам лотоса, с могучими львиными плечами, столь благородного и ныне поверженного в отчаяние, — он, бледный и глубоко опечаленный, зашатался, словно дерево во время землетрясения.
Шатругхна же, стоявший подле и видевший дорогого брата беспомощно лежащим, в смятении склонил голову, обнимал его и громко рыдал.
Затем пришли матери Бхараты, лишившиеся своего возлюбленного царя и истомленные постом; они стояли с полными слез глазами вокруг героя, простертого на земле.
Каушалья, подавленная скорбью, ласкала лишенного чувств Бхарату, как любящая корова в нежности и страхе часто ласкает своего дорогого теленка. Предавшись горю, она сказала, плача и пребывая в великом беспокойстве:
— Какие муки, о сын мой, терзают тебя — внезапная ли боль или скорый недуг? Жизни наши и всего нашего рода зависят, дорогое дитя, лишь от твоей жизни. Рама и Лакшмана были вынуждены бежать, и я живу лишь тем, что вижу тебя. Ведь теперь, когда царь ушел в мир иной, ты — моя единственная опора сегодня. Не слышал ли ты, часом, дурных вестей о Лакшмане, что так сокрушили твою душу, или о Раме, живущем со своей супругой — а он для меня всё — под сенью лесных ветвей?
Наконец, медленно приходя в себя и обретая силы, плачущий герой поднялся и обратился к Гухе с такими словами, дабы утешить Каушалью:
— Где нашел приют царевич в ту ночь? И где были храбрый Лакшмана и прекрасная Сита? Покажи мне ложе, на котором он покоился, и скажи, какую пищу он вкушал, прошу тебя.
Тогда Гуха, царь нишадов, ответил на расспросы Бхараты:
— Из всего, что было у меня, я принес лучшее, дабы услужить моему доброму и чтимому гостю. Я выбрал снедь всякого рода и самые прекрасные плоды, что только растут. Но Рама, герой истинно отважный, отклонил дар, что я смиренно поднес ему. Он ни на миг не забыл о долге воина и не принял принесенного мною.
— Друг мой, — сказал он, — мы не можем принимать даров. Наш закон — давать, и мы должны его блюсти.
Так, о монарх, этот благородный вождь убедил нас своими милостивыми словами. Затем, спокойный и тихий, погруженный в раздумья, он испил воды, принесенной Лакшманой, и, верный своим обетaм, постился вместе с нежной супругой. Лакшмана тоже воздержался от пищи,
И испили они оставшуюся воду:
Затем, сомкнув уста, в благочестивом смирении,
Трое
362
совершили свой вечерний обряд.
Тогда Лакшмана с неустанной заботой
Принес охапки священной травы и там
Своими руками быстро приготовил
Для отдыха Рамы удобное ложе,
И для верной Ситы тоже, где они
Легли, покоясь друг подле друга.
Затем Лакшмана омыл им стопы и отошел
На небольшое расстояние от них.
Вот дерево, что даровало им тень,
Вот и трава, разостланная под ним,
Где Рама и его супруга провели
Ночь вместе, прежде чем уйти.
Лакшмана, чьи руки повергают врагов,
Всю ночь нес дозор, подобно стражу,
И держал свой великий лук натянутым:
На его руку была надета перчатка, предплечье защищено,
А у пояса висели два полных колчана
Со смертоносными стрелами.
Я взял свои стрелы и верный лук
И вместе с этим усмирителем врагов
Стоял рядом, не смыкая глаз,
И с моими людьми, что с луками в руках
Выстроились позади меня, готовым отрядом,
Охраняли равного Индре.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
