С того утра, как грохот барабана Дэнвэнь огласил Бяньду, в чайных и трактирах за праздными разговорами вновь всплыло дело Цитан, когда-то кровью омывшее половину чиновничества столицы. Те студенты и ученые мужи, что прибыли лишь к весенним экзаменам, прежде знали об этих событиях лишь поверхностно, как блики света на воде или промелькнувшая тень1, но теперь, благодаря случившемуся, сумели разузнать все до мельчайших подробностей.
Цю Фан при жизни славился безупречной репутацией, а в барабан Дэнвэнь била дочь Цю Фана. И хотя оставалось неясным, как ей удалось выжить в тех застенках, она вышла вперед, чтобы восстановить доброе имя Лю Фуляна. Сколько в этом правды, и если задуматься глубже — действительно ли за делом Цитан стоял У-ван?
Однако подобные догадки лишь промелькнули в умах, никто не осмелился произнести их вслух.
В сравнении с вопросом «какова же истина», в народе куда шире разошлись рассказы о былых свершениях покойного наследного принца.
Хотя У-ван и отличался выдающимся литературным талантом, он все же был рожденным в роскоши отпрыском императорского рода, не знающим жизни. Людям же, очевидно, больше нравилось слушать легенды о наследном принце. О том, как он с малых лет проявил мудрость, в десять лет отправился в военные лагеря Ючжоу, где прожил два года, в двенадцать был провозглашен наследником, а в пятнадцать уже самостоятельно правил, усмиряя наводнения и изгоняя саранчу, не говоря уже о дошедших до наших дней его стихах и каллиграфии.
Знаменитый на весь мир Чжэншоу-сяньсэнь лично даровал ему имя Чэнмин. Храня верность дружбе с учителем и старым другом, принц, невзирая на давление, направил войска на южные рубежи и грозной силой с корнем вырвал некогда процветавшую секту человеческих жертвоприношений. До сих пор в землях от Цзинчу до Лянгуана народ почитает священные изваяния наследного принца, с благодарностью вспоминая его заслуги в искоренении зла.
Рассказчики в тавернах использовали мастерство одного запева и троекратного вздыхания2, расписывая его деяния как нечто сверхъестественное, так что даже нищие у дверей, толкаясь, спешили к ступеням, чтобы послушать об этих чудесах.
Возможно, именно эти невообразимые для столь юных лет заслуги сократили жизнь принца, но такой человек, как он, и при жизни мог потрясать небо и колебать землю3, и после смерти оставить по себе прекрасную легенду. Стихотворение «Плач о Цзинь Тянь», написанное ныне покойной старшей принцессой Нин Лэ, до сих пор не утратило своей славы, а в те времена ученые мужи у ворот Юйшитая наперебой слагали оды принцу, требуя безжалостно казнить виновных.
То было не просто проявление народной воли, но и великое событие в мире литературы.
Чан Чжао сидел в башне, весенний чай в его чашке уже остыл, а за окном как раз распускались первые редкие почки на ивах.
Су Шиюй сидел напротив и, дослушав вместе с ним речи рассказчика, невольно с горечью улыбнулся:
— Пин Нянь, ты приложил немало усилий.
В эти дни Чан Чжао тесно общался с ним, оба они были скованы обстоятельствами и жили, соблюдая величайшую осторожность. После нескольких совместных пиршеств Су Шиюй искренне открыл свои мысли, и между ними стало расти некое подобие душевной близости.
Посему в уговоре с Ло Вэй Чан Чжао скрыл лишь свою часть — Су Шиюй давно разглядел его амбиции, и, будь то из соображений выгоды или из-за чувств к гуйфэй, он мог быть только на его стороне.
Встреча в башне Фэнлэлоу стала его заверением в преданности.
Чан Чжао со смехом спросил:
— Почему ты так говоришь?
Су Шиюй указал пальцем вниз:
— Су Ловэй хочет вновь открыть дело Цитан из доброты сердца, желая вернуть доброе имя более чем тысяче невинно пострадавших. Однако она и сама понимает, что, пока Его Величество на троне, этому не бывать. Поэтому она рискнула и подослала человека ударить в барабан Дэнвэнь именно сейчас, чтобы посеять сомнения в душах людей. Были ли в том старом деле скрытые обстоятельства? Порой подозрения страшнее улик. К тому же Его Величество ныне пренебрегает Тайцзянь, а у неё прекрасная репутация, она Чэнмин Чу-фэй. Если однажды она решится на дворцовый переворот, ей будет достаточно пары слов о тайне дела Цитан, чтобы литераторы всей Поднебесной поверили ей на семь десятых.
— Это в точности повторяет то, как Юй Цюши и Его Величество некогда использовали стихи «Цзинь Тянь», чтобы сурово покарать виновных. Когда рядом литераторы и поднята волна общественного мнения, в чем угодно, даже в самом нелепом, можно убедить мир. Она сражалась с Юй Цюши и Его Величеством все эти годы и, в конце концов, многому у них научилась.
Чан Чжао поднял бровь:
— О, Шиюй, ты явно говоришь о своей сестре, но при чем здесь похвала в мой адрес?
Су Шиюй с неизменным лицом продолжил:
— Действуя так, она рискует жизнью Цю Сюэюй и безопасностью других, поэтому ей пришлось договариваться с тобой. Ты пообещал исполнить её просьбу и не впутывать остальных, а сам велел повсюду в народе превозносить заслуги наследного принца. Таким образом…
Он поднял чарку, приветствуя Чан Чжао:
— Та народная воля, что изначально была сосредоточена на ударе в барабан, теперь перенеслась на ушедшего Его Высочество. Чем выше слава Его Высочества, чем краше легенда о деле со стихами «Цзинь Тянь», тем сильнее те ученые, чиновники и простые люди, что когда-то яростно требовали справедливости для принца, будут в глубине души противиться пересмотру дела Цитан. Не забывай, те, за кого молит о справедливости Цю Сюэюй, — это те самые люди, что отправились на смерть под их же давлением.
— Кто признает, что совершил столь великую ошибку?
Он отхлебнул вина:
— У кого хватит широты души признать, что тогда он был ослеплен тайши или ослеплен нынешним императором? Когда Его Величество и тайши задумывали этот коварный план, они привязали тех охваченных гневом литераторов к своей лодке. Если в деле Цитан казнили невинных, значит, все они — соучастники. В конце концов, Чэнмин, наследный принц, уже мертв, и такой доброй славы после смерти ему достаточно. А кто именно его убил — разве это так важно для этих людей? Даже если в глубине души у них есть догадки, они не станут говорить об этом прямо. Брат Пин Нянь, ты ведь специально все эти дни распространял хвалу принцу, именно чтобы напомнить им об этом?
Чан Чжао, держа чашу, громко рассмеялся, в его глазах промелькнуло восхищение:
— И что же?
Су Шиюй спокойно ответил:
— И поэтому брат Пин Нянь действительно выполнил договор. Твой способ не впутывать других — это использовать славу принца, чтобы подавить шум вокруг барабана Дэнвэнь. В будущем, когда показания и улики Цю Сюэюй будут разбиты в пух и прах, а приговор оставлен в силе, в народе не только не возникнет сомнений, но многие, боюсь, еще и втайне вздохнут с облегчением.
Тут он помедлил:
— Однако у этого хода брата Пин Няня есть слабое место. И ты, и Его Величество используете мертвого человека. Его вознесли на такую высоту, и не боишься ли ты, Пин Нянь, что, если вдруг он не умер… если императрица найдет кого-то, кто прикинется им, этот план рассыплется сам собой?
Чан Чжао презрительно усмехнулся:
— Неужели его так легко подменить?
— Прежний наследный принц ушел слишком рано, и те, кто требовал для него справедливости, почти никогда его не видели. Золотые статуи, портреты — в них лишь малая доля его облика. Простой народ и вовсе не знает, как выглядел этот отпрыск императорского рода. Ну создаст императрица марионетку, в точности похожую на него, и что с того? Мечтать о разрушении этого замысла — лишь бред безумца, рассказывающего о своих снах4.
Су Шиюй слегка повел бровями и с облегчением выдохнул:
— Вот и славно.
Чан Чжао задумчиво посмотрел на желто-зеленые ивовые ветви и вздохнул:
— Твоя сестра, твой приемный отец, гражданские чиновники этой династии Даинь, Его Величество и тайши — все вы слишком дорожите добрым именем. Чтобы сделать одну вещь, вам непременно нужно сначала сделать десять тысяч других, доказывая, что вы правы. Но в летописях истории победитель становится ваном, проигравший — разбойником5. Когда печешься о слишком многом, лишь прибавляешь себе лишних забот.
- Поверхностно, как блики света на воде или промелькнувшая тень (浮光掠影, fú guāng lüè yǐng) — знание предмета лишь в общих чертах, без глубокого понимания. ↩︎
- Один запев и троекратное вздыхание (一唱三叹, yī唱三叹, yī chàng sān tàn) — изначально о совершенстве поэзии или музыки, вызывающей глубокий отклик, здесь о выразительном мастерстве рассказчика. ↩︎
- Потрясать небо и колебать землю (惊天动地, jīng tiān dòng dì) — о событиях величайшего масштаба или о героических свершениях. ↩︎
- Бред безумца, рассказывающего о своих снах (痴人说梦, chī rén shuō mèng) — о несбыточных фантазиях или полной нелепице. ↩︎
- Победитель становится ваном, проигравший — разбойником (成王败寇, chéng wáng bài kòu) — принцип, согласно которому правота в истории определяется лишь успехом в борьбе за власть. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
