Цао Лихуань улыбнулась так ласково и приветливо, что на душе становилось тепло:
— Мэймэй, к чему такая вежливость? В коробке целых четыре цветка, как раз каждой из вас по одному. Мэймэй, посмотри на тот, что у меня в руке. Разве он не хорош? Сердцевина цветка сплетена из жемчужин размером с рисовое зерно.
Линь Дунци хотела было снова отказаться, как вдруг услышала чей-то тонкий и нежный голос:
— Это ведь проявление добрых чувств. Всем присутствующим здесь сестрам, от мала до велика, нарочно позволили эр-цзецзе выбирать первой, так что ты уж не пренебрегай таким радушием.
Сянлань, поднеся шкатулку, отступила в угол. Услышав эти слова, она проследила за голосом и увидела, что у столика-кан сидит девочка лет тринадцати. У неё было лицо формы семечка подсолнечника1, тонкие брови и глаза, маленький ротик, подобный вишне; выглядела она болезненной, но была хрупкой и вызывала невольную жалость. Поза её была исполнена изящества, в волосах белели серебряные украшения, одета она была в белый жилет-бэйцзы с вытканным узором из пионов и юбку из белого хлопкового атласа. Её наряд притягивал взгляд даже больше, чем у Линь Дунци.
Сянлань подумала про себя: «Тин Лань говорила, что старшая дочь первой ветви от наложницы, Линь Дунвань, уже вышла замуж, а ещё есть третья дочь, тоже от наложницы, по имени Линь Дунсю — должно быть, это она. И впрямь красавица, только вот на язык остра, при всех унизила Цао Лихуань».
Услышав это, Цао Лихуань переменилась в лице. Она хотела было рассердиться, но, помня о положении собеседницы, сдержалась. Сделав вид, что ничего не произошло, она обратилась к остальным девушкам:
— Ну же, Лин-мэймэй, ты тоже выбирай.
Сянлань перевела взгляд на другую девочку, сидевшую по ту сторону столика. Та с пренебрежительным видом щелкала семечки. С виду она была сверстницей Линь Дунци: густые брови, большие глаза, прямой нос и алые губы придавали её облику благородную решительность и красоту. Волосы были уложены в один пучок, а остальные сплетены в косу, украшенную мелким жемчугом. На ней были атласный белый жилет и юбка с изысканной вышивкой в виде белых цветов, а на шее — серебряный обруч с подвеской из теплого белого нефрита. Это была законная дочь второй ветви, Линь Цзясань-сяоцзе Линь Дунлин. Ещё одна девушка сидела слева от Линь Дунци. На вид ей было около тринадцати лет: овальное лицо, кожа белая, словно застывший жир2, ивовые брови и ясные глаза. Вела она себя кротко и сдержанно. Одета она была в не новый, но добротный длинный распашной жилет-бэйцзы с узором из облаков и диких гусей и широким воротником цвета снежной сливы, и темно-зелёную юбку. В её волосах было два или три золотых украшения — не слишком роскошно, но во всём сквозила стать богатой семьи. Сянлань не знала, из какого дома эта гунян, но, видя её красоту, невольно засмотрелась. На самом деле эта девушка была сестрой Сун Кэ, Сун Таньчай, и находилась в поместье Линь в гостях.
Цао Лихуань уговаривала сестер-мэймэй выбрать цветы. У Линь Дунлин с Цао Лихуань были давние счеты, поэтому она и бровью не повела. Сун Таньчай же была по натуре нелюдима, не любила лишний раз общаться, к тому же отличалась проницательностью. Взглянув на шкатулку, она подумала: «В коробке всего четыре цветка, как раз по одному для каждой из сестер Линь, и один Хуань-гунян оставит себе. Мне там точно ничего не причитается, так стоит ли лезть и забирать чужое? Выйдет только неловко». Поэтому она лишь слегка улыбнулась и не шелохнулась.
Цао Лихуань позвала ещё несколько раз, но никто не отозвался. Ей стало не по себе, и она промолвила:
— Эти цветы и впрямь самого высшего сорта. Говорят, на изготовление одного такого у искусного мастера уходит целый день. Только дворцовые няннян могут позволить себе подобное, в лавках таких не сыщешь. За эту шкатулку мой гэгэ отдал целых двадцать лянов серебра…
— Если дворцовые няннян станут такое носить, это же будет пощечиной всему императорскому дому! Милая бяо-цзецзе, убери-ка ты их с глаз долой, — с усмешкой проговорила Линь Дунлин, выплюнув шелуху от семечек. — На каких это цветах из дворца осмеливаются ставить клеймо мастерской? А на твоих сзади отчетливо виднеется название лавки «Минцзи», я сама видела. За цветы из какой-то безвестной лавчонки содрать с твоего гэгэ двадцать лянов… Эх, сразу видно — его одурачили.
Линь Дунсю прикрыла рот платком, пряча улыбку и ямочки на щеках:
— И то правда. В столице есть несколько известных ювелирных домов: Юнцзи, Ваньбаолоу, Юань Фуфан, а про некую «Минцзи» я и слыхом не слыхивала. Да и цветы у нас у всех есть. В прошлый раз из дворца прислали две шкатулки, каждой из сестер досталось по пять штук. На Новый год а-нян даже специально отправляла человека к сань-мэймэй, не знаю уж, получила она их или нет?
Линь Дунлин, улыбаясь, ответила:
— Конечно, получила. И наряды, и украшения. Старшая тётя внимательна, ни в чём меня не обделяет. Стоит открыть шкатулку, и сразу ясно — вещи дворцовые, работа тончайшая. Как бы хорошо ни старались в обычных лавках, им никогда не сравниться с благородством императорских вещей.
С каждым их словом лицо Цао Лихуань становилось всё мрачнее. Она была амбициозна и всей душой жаждала пробиться в высшее общество, поэтому не только не терпела пренебрежения к себе, но и стремилась во всём быть первой. Придя на это чаепитие, она, разумеется, хотела блеснуть знаниями и манерами искушенной гунян, но не ожидала, что никто не оценит её стараний. Она от чистого сердца принесла свои заветные украшения, чтобы расположить к себе сестер, а в ответ лишь навлекла на себя зловоние. У Линь Дунлин и раньше были с ней нелады, но и Линь Дунсю принялась над ней издеваться, унижая её при всех!
- Лицо формы семечка подсолнечника (瓜子脸, guāzǐliǎn) — китайский канон красоты: овальное лицо с изящно заостренным подбородком. ↩︎
- Кожа, словно застывший жир (雪肤凝脂, xuěfū níngzhī) — образное выражение, описывающее безупречно белую, гладкую и нежную женскую кожу. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
