Не успели смолкнуть эти слова, как вошла Чжао Юэчань, покачиваясь и опираясь на руку служанки. На ней была длинная юбка из легкого шелка цвета бледной зелени с двойной вышивкой, а в волосах, ушах и на руках — украшения из изумрудного, чистого и блестящего нефрита, что делало ее облик светлым и свежим, подобным супруге бессмертного небожителя. Чжао Юэчань направилась прямиком в спальню. Сделав шаг внутрь, она увидела, что Линь Цзиньлоу и Цин Лань сидят в тесной близости друг к другу. В тот же миг у нее похолодели руки и ноги от гнева, но на лице расцвела улыбка:
— Ох, оказывается, да-е здесь, я пришла не вовремя.
Цин Лань поспешно встала, уступая место, и с улыбкой проговорила:
— Найнай пришла как раз вовремя, почему же не вовремя? Сянлань, скорее, завари чай и подай побольше изысканных сладостей.
Чжао Юэчань с изяществом опустилась у столика на кане:
— Если бы я знала, что муж здесь милуется с мэймэй, я бы ни за что не посмела мешать. А не то слуги примутся чесать языками и назовут меня недобродетельной.
Цин Лань больше не смела садиться, не смела и вставить слово, а лишь стояла в стороне.
Линь Цзиньлоу отхлебнул чая, взглянул на Чжао Юэчань и спросил:
— Зачем ты пришла?
Чжао Юэчань бросила на Линь Цзиньлоу укоризненный взгляд:
— Я лишь зашла проведать и поболтать, что же, это теперь запрещено?
Хотя в ее взгляде читался упрек, ее глаза сияли, словно в них переливались весенние волны, и были полны очарования. Она оглядела комнату, подмечая роскошное убранство: особенно полку богуцзя в углу, уставленную золотыми и серебряными ценностями. В самом центре многоярусного шкафа добаогэ стояла статуэтка Гуаньинь, дарующей детей1, вырезанная из цельного куска чистого нефрита и украшенная агатами, горным хрусталем, кораллами, изумрудами и другими драгоценными камнями, сияющими ярким светом. Эту Гуаньинь несколько лет назад подарил Линь Цзиньлоу на свадьбу один богатый торговец солью из Янчжоу. Она сразу приметила ее и всячески намекала Линь Цзиньлоу, чтобы он отдал статуэтку ей. Но Линь Цзиньлоу притворился, что не слышит, а теперь отдал эту Гуаньинь Ван Цинлань, этой маленькой лисице! Рядом с кроватью стояло зеркало на подставке из сандала с золотой росписью и резьбой по слоновой кости, которое выглядело куда дороже, чем ее собственное зеркало на подставке из грушевого дерева с серебряной отделкой. За ажурной круглой дверью из сандала с узором из хризантем висела завеса из хрустальных бусин, нанизанных на нити. Бусины, отшлифованные до блеска, были гладкими, прозрачными и изящными; они пропускали свет, но не давали пролететь мошкаре. Каждая бусина была одного размера, что встречалось крайне редко.
Чжао Юэчань с трудом подавила гнев в сердце и с притворной улыбкой произнесла:
— Я впервые у мэймэй. Не увидев своими глазами, не узнала бы, что безделушки и убранство в этой комнате получше, чем в моей.
Цин Лань виновато улыбнулась:
— Найнай, вы смущаете меня своими словами, разве здесь так уж хорошо? В моей комнате всё лишь кажется пестрым, но разве сравнится оно с драгоценностями в покоях найнай?
Чжао Юэчань сказала с колкостью в голосе:
— Ты — та, кто живет в самом сердце да-е. Кому еще он будет отдавать лучшие вещи, если не тебе? Всё в твоей комнате он выбирал лично. Какими бы дорогими ни были вещи в моей комнате, в сравнении с чувствами да-е они — словно прах под ногами, не стоят и ломаного гроша.
Цин Лань никогда не отличалась красноречием. Уязвленная этой колкостью, она лишь невнятно пробормотала что-то, не зная, что ответить.
Линь Цзиньлоу поставил чашку на стол и велел:
— Долей мне еще чая.
Цин Лань поспешно взяла чайник и подлила воды.
Видя, что Линь Цзиньлоу почти не обращает на нее внимания, Чжао Юэчань сдержала гнев и мягко проговорила:
— Только что я ходила в покои матери, чтобы отнести гусиных лапок и утиных язычков, которые сама засолила. Мать сказала, что завтра ты уезжаешь, почему же ты не сказал мне об этом? Я бы помогла подготовить одежду и припасы. Я долго ждала тебя в своей комнате, и когда мне стало тоскливо, пришла поболтать с Цин Лань-мэймэй.
Линь Цзиньлоу безучастно ответил:
— Вещи соберут Шу Жань и слуги.
Чжао Юэчань промолвила:
— Они не знают холод и тепло так, как мы. Если господин в пути будет плохо есть или спать, мы тоже будем беспокоиться. Разве не так, мэймэй?
Цин Лань взглянула на Линь Цзиньлоу, не зная, стоит ли ей отвечать. При виде Чжао Юэчань она робела и лишь неловко опустила голову.
Чжао Юэчань холодно усмехнулась, подумав про себя: «Эта девка далеко не так красива, как я, а характер у нее такой трусливый, что и людям не покажешь. Чем же она его зацепила? Да-е словно опоен дурманящим отваром2, то и дело бегает в восточный флигель». Заметив округлившийся живот Цин Лань, она невольно исполнилась еще большей ненависти.
- Гуаньинь, дарующая детей (送子观音, sòngzǐ guānyīn) — ипостась богини милосердия, к которой обращаются с просьбой о рождении наследника. ↩︎
- Дурманящий отвар (迷魂汤, míhúntāng) — идиома, означающая чары или лесть, которые лишают человека способности здраво рассуждать. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
