Когда Сун Кэ вернулся, сяоцзе разлетелись, точно потревоженные птицы и звери, и вместе поспешили во внутренние покои. Чжэн Цзинсянь намеренно замедлила шаг и спросила у Юэ-эр:
— Отчего это гунян из семьи Линь повздорили с той девчонкой из кабинета?
Юэ-эр подала знак глазами и, убедившись, что идущие впереди скрылись из виду, пренебрежительно скривила губы:
— Те две гунян из семьи Линь совсем рассудок потеряли. Услышали от Фан Сы, будто Сун-да-е купил новую девчонку, собирается возвысить её и как-то по-особенному ценит, вот и переполошились. Сю-гунян подбила, а Лин-гунян нашла нелепый предлог, чтобы пойти и сорвать на ней злость. Только они не ожидали, что девчонка окажется донельзя острой на язык: Лин-гунян и Сю-гунян вдвоем не смогли её переспорить.
Чжэн Цзинсянь полюбопытствовала:
— И в чем же проявилась её удаль?
Юэ-эр в красках пересказала, как Сянлань препиралась с Лин и Сю, и со смехом добавила:
— Поистине редкость! Каждое её слово было по делу, слушать — одно удовольствие.
Чжэн Цзинсянь удивленно приподняла брови:
— О? Она держится точь-в-точь как хозяйка, даже перед настоящими сяоцзе не пожелала отступить в тень.
Юэ-эр беспечно ответила:
— Если бы вы, гунян, видели, как Сун-да-е над ней дрожит, то сразу бы всё поняли. Когда за спиной такая опора и внимание, смелость сама собой является. К тому же, если Сун-да-е в будущем её возвысит, она станет хозяйкой второго ранга, так что ей незачем глотать обиды.
Чжэн Цзинсянь на мгновение замерла и промолчала. С задумчивым видом она сорвала горсть листьев и, вертя их в руках, медленно побрела назад.
Не будем тратить лишних слов: сяоцзе вдоволь наговорились и насмеялись в доме семьи Сун, а после обеда еще немного посостязались в сложении стихов и разъехались по домам в своих повозках.
Цзюань Хуа, поддерживая Сун Таньчай, проводила гостей у ворот. Когда она вернулась, служанки уже убрали остатки пиршества, протерли столы и стулья, приведя всё в порядок. В нефритовой курильнице, выполненной в форме большого листа лотоса, Цзюань Хуа зажгла шарик черного алойного дерева и заварила свежий чай Лунцзин. Заметив, что Сун Таньчай прилегла на кровать, подперев голову рукой, она тихими шагами подошла поближе, поставила чашку на столик у изголовья и негромко произнесла:
— Гунян, если вы утомились, то хотя бы переоденьтесь, прежде чем отдыхать.
Сун Таньчай махнула рукой:
— Пустяки. — Она присела на постели и спросила: — Сегодня утром я ходила на кухню проверить блюда, а почему к моему возвращению вся комната опустела? Говорят, на переднем дворе что-то стряслось. Удалось разузнать, что именно?
Цзюань Хуа ответила:
— Ох, да что еще могло случиться! Лин-гунян прознала, что да-е приглянулась девчонка, опрокинула кувшин с уксусом1 и помчалась в кабинет скандалить. Кто бы мог подумать, что Сянлань, с виду такая хрупкая, окажется розой с шипами — она так уязвила Лин-гунян, что той и ответить было нечего. Лин-гунян впала в ярость, едва не разгромила кабинет да-е, устроила непристойный шум. У этой негодницы Цзюньси ноги резвые, она на переднем дворе долго на это зрелище любовалась. Я кликну её, пусть расскажет.
Цзюньси по натуре была ребенком непоседливым. Хоть она и должна была прислуживать во внутренних покоях, услышав шум на переднем дворе, тут же примчалась поглазеть. И хотя она видела лишь половину, теперь, когда Сун Таньчай стала расспрашивать, она принялась рассказывать, щедро добавляя масла и уксуса. В последнее время она ладила с Сянлань и к тому же негодовала из-за того, что Линь Дунлин устроила погром в кабинете Сун Кэ, поэтому преувеличила прегрешения обеих девчонок из семьи Линь в десять раз. Слушая это, Сун Таньчай хмурилась всё сильнее, а в конце махнула рукой; Цзюань Хуа одарила Цзюньси пригоршней медных монет и отослала её прочь.
Лицо Сун Таньчай побледнело, она вздохнула:
— Поистине, на доброго человека все беды валятся. Что возомнила о себе семья Линь? Есть поговорка: «если не ради монаха, то ради Будды»2, мы ведь родственники, а они совершенно не считаются с нашим достоинством. Если бы мой отец был жив, они бы не посмели здесь так неистовствовать.
Чем больше она говорила, тем сильнее распалялась, и слезы градом покатились из её глаз.
Цзюань Хуа, поглаживая Сун Таньчай по спине, утешала её:
— Гунян, вам пришлось стерпеть обиду, но, к счастью, Сянлань остра на язык и не дала себя в обиду.
Сун Таньчай, утирая слезы, возразила:
— Не дала в обиду? Кабинет брата разнесли в щепки!
Цзюань Хуа знала, что Сун Таньчай во всем стремится быть лучшей и делать всё безупречно, не терпя ни тени недовольства со стороны окружающих. Благодаря своей красоте, кротости и уму она пользовалась всеобщим признанием. Многие столичные знатные дамы часто ставили её в пример своим дочерям: «Посмотрите на Тань-эр из семьи Сун, вот настоящий образец дочери из благородного дома, учитесь у неё, когда есть возможность!».
После кончины Сун Фана влияние их ветви рода стало угасать, особенно после того, как они стали жить отдельно. Некоторые из прежних подруг Сун Таньчай, оказавшись корыстными, начали относиться к ней с холодком, а порой и язвили: «Какая там дочь из благородного дома, теперь это просто разорившееся семейство!». Услышав подобное, Сун Таньчай всякий раз плакала в уединении, и только утешения Цзюань Хуа помогали ей справиться.
Нынешняя выходка Лин и Сю задела Сун Таньчай за живое, вызвав новый поток слез. Цзюань Хуа уговаривала:
— Больше мы не станем звать этих сестриц к нам в дом. Летом жара стоит великая, гунян, не губите здоровье слезами.
Пока они говорили, занавесь на дверях приподнялась, и вошел Сун Кэ. Увидев всхлипывающую на кровати Сун Таньчай, он невольно оторопел и спросил:
— Что случилось?
Цзюань Хуа ответила:
— Две гунян из семьи Линь разгромили кабинет да-е, вот наша гунян и расстраивается. Говорит: «Сегодня я их пригласила, а вышло, что сама себя по лицу ударила, да еще и брата под удар подставила, не следовало мне этого делать». Роняет «золотые горошины» так, будто они ей ничего не стоят. Да-е, помогите же её утешить.
Сун Кэ промолвил:
— Сестрица, прошу, перестань. Мы оба давно знаем нрав третьей гунян из семьи Линь. Здесь нет твоей вины, зачем же брать её на себя?
- Опрокинуть кувшин с уксусом (打翻醋坛子, dǎfān cùtánzi) — китайское образное выражение, означающее приступ сильной ревности. ↩︎
- Если не ради монаха, то ради Будды (不看僧面看佛面, bù kàn sēng miàn kàn fó miàn) — идиома, призывающая проявить снисхождение к кому-либо из уважения к его покровителям или близким. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
