Ин Шуан в гневе округлила глаза. Чжао Юэчань была готова ногти себе в ладони вонзить от злости, но на лице сохранила равнодушное выражение и сказала:
— Что ж, пришлось тебе потрудиться. Линь-да-е тоже хорош: если хотел забрать кого-то к себе в услужение, мог бы и мне словечко замолвить. Дома тебя обыскались, мы-то думали, ты уже и вовсе померла.
Хуамэй искусно улыбнулась:
— Благодарю за ваши милости, да-найнай, я оказалась живучей. Мой брат к тому же совершил несколько военных подвигов и получил повышение, так что всё к лучшему.
Чжао Юэчань притворилась, будто не слышала, и произнесла:
— Раз уж ты вернулась и удостоилась расположения Линь-да-е, я уже велела подготовить для тебя комнаты. Позже подберу тебе служанку посмышленее, чтобы прислуживала.
Хуамэй тут же ответила:
— Не стоит утруждаться, да-найнай. Когда Линь-да-е возвращался, он уже сказал, чтобы мне отдали восточный флигель. Я не привередлива, пусть те служанки, что прежде ходили за Лань-инян, прислуживают теперь мне.
Чжао Юэчань холодно усмехнулась:
— Лань-инян была в тягости, потому тайтай специально выделила ей троих служанок. Обычным инян полагается лишь одна. То, что я хочу дать тебе еще одну девочку, и так против правил. А если хочешь сравняться с Лань-инян, так пусть твоё чрево проявит усердие.
Хуамэй вскинула брови, но спорить не стала. На губах её по-прежнему играла улыбка:
— Вот оно как. Значит, я проявила дерзость, пусть найнай не винит меня.
Чжао Юэчань подняла чашку с чаем и язвительно проговорила:
— Разве посмею я тебя винить? Тебе и вся огромная семья Линь нипочем: когда вздумается — уходишь, когда вздумается — возвращаешься, и слова никому не скажешь. Важничаешь побольше лао-е и тайтай. Если я стану тебя винить, сама же на неприятности и нарвусь.
Хуамэй прикинулась, что не понимает намеков, и промолчала, всё так же улыбаясь.
Видя, что Хуамэй ведет себя как «кусок мяса, который не проткнуть ножом»1, Чжао Юэчань вскипела от ненависти и едва сдержалась, чтобы не расцарапать ей лицо. Но поскольку Линь Цзиньлоу еще не вернулся и обстановка оставалась неясной, она не решалась действовать опрометчиво.
В этот самый момент в комнату вошел Линь Цзиньлоу. Чжао Юэчань и Хуамэй поднялись. Линь Цзиньлоу сел на почетное место и спросил:
— Всё устроено?
Этот вопрос предназначался и Чжао Юэчань, и Хуамэй.
Чжао Юэчань холодно усмехнулась:
— Разумеется, устроено. Хуамэй говорит, ты пообещал ей восточный флигель, да еще и служанок, что были у Лань-инян. То, что Линь-да-е желает возвысить её — её счастье, и в том, чтобы она жила в комнатах Лань-инян, нет ничего такого. Но насчет служанок я должна спросить тайтай, иначе она скажет, что я не соблюдаю порядков.
Линь Цзиньлоу слегка приподнял брови и взглянул на Хуамэй. Он действительно обещал сделать её инян, но никогда не говорил, что отдаст ей восточный флигель, и уж тем более не обещал ей служанок, прислуживавших Цин Лань.
Хуамэй продолжала прикидываться дурочкой, уставившись на узоры своей юбки.
Чжао Юэчань продолжила:
— Пусть даже Хуамэй и уехала по твоей воле, Линь-да-е следовало хотя бы предупредить домашних. Иначе, если подать такой дурной пример, то сегодня уйдет один, завтра другой — и прощайте семейные устои. Как мне потом приказывать другим, если мне ответят: «А ведь инян из покоев Линь-да-е так поступала»? Что мне тогда делать?
Линь Цзиньлоу снова взглянул на Хуамэй. Это её брат отвез её в Чжэцзян, а теперь выходило так, будто он сам её забрал. Она уже дважды при нем пустила в ход свои уловки. Линь Цзиньлоу был недоволен, но в последнее время Хуамэй была столь нежна, услужлива и так сладко умела льстить, что он вспомнил о прежних чувствах. Пока их страсть еще не остыла, он решил не позорить её и промолчал.
Однако от этого взгляда Линь Цзиньлоу у Хуамэй похолодело на сердце, и она замерла, не смея шелохнуться.
В комнате на миг воцарилась тишина.
Наконец Линь Цзиньлоу произнес:
— Раз хочешь жить в восточном флигеле, так и быть. А число служанок пусть соответствует правилам поместья. Но за то, что самовольно покинула дом, не известив семью, ты должна быть наказана. — Он посмотрел на Чжао Юэчань. — Ты — да-найнай, тебе и решать.
Чжао Юэчань опешила, и сердце её тут же расцвело от радости. Хуамэй никак не ожидала от Линь Цзиньлоу таких слов; она резко подняла голову, и на лице её отразилось крайнее изумление.
Чжао Юэчань, с трудом сдерживая торжество, сказала:
— Ступай в храм предков и стой там на коленях один час, перепиши «Наставления для женщин»2 трижды, и еще лишишься содержания на полгода. — А про себя подумала: «Как бы ты ни важничала, я законная найнай в семье Линь. Если вздумаешь передо мной кривляться, я тебя так изведу, что и оглянуться не успеешь».
Линь Цзиньлоу нахмурился:
— Стоять на коленях в храме предков в такой мороз не годится. Это отменяется, остальное — в силе.
Услышав, как он жалеет Хуамэй, Чжао Юэчань вновь разозлилась. Хуамэй чувствовала обиду, но в то же время осознала опасность. Линь Цзиньлоу, подстрекаемый её доносами, не раз обещал развестись с Чжао Юэчань и отправить её восвояси. Но сейчас, хотя он и сохранял холодность, он всё же признавал за Чжао Юэчань власть законной супруги. Она не понимала, почему такой властный человек, как Линь Цзиньлоу, уступает Чжао Юэчань, но сама в душе ни во что её не ставила. К тому же Линь Цзиньлоу всё больше ценил её саму, и это придало ей смелости соперничать с законной женой. Однако после того, как Линь Цзиньлоу осадил её, она всё сразу поняла и покорно ответила:
— Слушаюсь. Это моя вина, принимаю наказание. — Она поднялась и отвесила поклон.
В этот момент снаружи раздался голос:
— Линь-да-е, да-найнай, лаотайтай пожаловала двух служанок, я привела их.
- Кусок мяса, который не проткнуть ножом (滚刀肉, gǔndāoròu) — образное выражение, описывающее упрямого, скользкого или бесстыдного человека, на которого не действуют ни уговоры, ни угрозы. ↩︎
- Наставления для женщин (女训, nǚxùn) — классический текст, предписывающий правила поведения, морали и послушания для женщин в традиционном Китае. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
