Цао Лихуань внезапно широко распахнула глаза, в её горле что-то заклокотало. Собрав последние силы, она взмахнула рукой и выбила чашу из рук Сы Цяо. Посуда с грохотом разлетелась вдребезги о пол.
— Ты… ты… ты… — в ярости выкрикнула она. — Почему ты не сказала мне раньше!
Сы Цяо всё с той же ухмылкой ответила:
— Да я просто боялась, что тайтай рассердится. Но теперь, когда Хуэй-эр-цзецзе понесла, о такой радости, само собой, следовало поставить тайтай в известность.
Цао Лихуань, не обращая внимания на язвительный тон Сы Цяо, через силу попыталась сесть, но голова у неё кружилась, а перед глазами всё плыло. Немного придя в себя, она прохрипела:
— Ступай и приведи ко мне эту дрянь Хуэй-эр! — Видя, что Сы Цяо не шевелится, она снова прикрикнула: — Живо!
Сы Цяо холодно усмехнулась и вышла.
Цао Лихуань, тяжело дыша, долго отдыхала, прислонившись головой к столбику кровати. Вскоре пришла Хуэй-эр. Едва переступив порог, она почувствовала запах лекарств, смешанный с тошнотворным смрадом нечистот. Хуэй-эр поспешно прикрыла рот и нос платком, едва сдерживая позыв к рвоте. Сы Цяо тут же подбежала к ней и, подобострастно улыбаясь, подхватила под локоть:
— Ох, Хуэй-эр-цзецзе, вы теперь особа ценная, неужто занемоглось? Скорее садитесь, садитесь, я сейчас принесу вам чашку горячего чая, чтобы полегчало.
Хуэй-эр помахала платком перед носом и произнесла:
— Не нужно, не нужно. Сходи лучше в мою комнату, возьми того свежего чая, что собрали в этом году, и завари его. Да прихвати ещё тарелку золотистых лепешек с начинкой из плодов и пряной солью.
— Будет сделано, сейчас принесу, — улыбнулась Сы Цяо и, откинув полог, вышла.
Хуэй-эр уселась подальше от кровати, у самой двери. Подняв глаза, она увидела Цао Лихуань, которая, привалившись к изголовью, злобно пялилась на неё. Глаза хозяйки налились кровью, лицо пожелтело, щеки ввалились, отчего ключицы стали казаться неестественно высокими, а растрепанные волосы довершали сходство с призраком. Хуэй-эр вздрогнула от неожиданности, но, быстро взяв себя в руки и закинув ногу на ногу, спросила:
— Зачем тайтай звала меня?
Цао Лихуань смерила Хуэй-эр взглядом с ног до головы. Лицо-серебряный поднос1 той стало ещё полнее, да и сама она, и без того округлая, заметно раздобрела. В её иссиня-черных волосах сверкали золотистые украшения: высокая прическа была украшена цветами из нефрита, жемчугом и золотыми заколками с агатом. В ушах покачивались серьги из фиолетового золота, на груди висел кусок прекрасного нефрита, а на каждом запястье было по два браслета. Одета она была в расшитый пятицветным шелком бэйцзы цвета сирени, из-под которого виднелись белоснежные рукава и юбка из лазурной парчи с золотым узором. Лицо её было густо покрыто белилами и румянами, отчего даже смугловатая кожа казалась ослепительно белой и сияющей. Она выглядела теперь точь-в-точь как почтенная найнай из знатного дома!
Цао Лихуань, скрежеща зубами, проговорила:
— Хуэй-эр, я относилась к тебе как к родной сестре. Чем бы я ни лакомилась, что бы ни надевала — всегда и о твоей доле помнила. А ты, бесстыжая и вероломная дрянь, соблазнила мужа своей госпожи! Вот как ты мне отплатила!
Хуэй-эр холодно хмыкнула:
— Относилась как к родной сестре? Нечего тут краснобайством заниматься да пытаться позолотить себе лицо! Раньше я была дурой и верила в твою доброту. Но если подумать, всё, что ты мне отдавала, — это то, что тебе самой было не нужно и не любо. Ты лишь прикрывалась щедростью! Разве ты хоть раз отдала мне то, что любила сама? А стоило мне случайно заполучить какую-нибудь славную вещицу, ты тут же всякими правдами и неправдами выманивала её у меня, твердя при этом, что печешься о моём же благе!
Цао Лихуань в ярости воскликнула:
— Пусть в чем-то я и обделила тебя, но ты соблазнила господина и бросила свою хозяйку на произвол судьбы! Есть ли у тебя хоть капля совести!
Хуэй-эр вскочила и, сделав несколько шагов вперед, ткнула пальцем прямо в лицо Цао Лихуань.
— Это у меня-то нет совести? Цао Лихуань, ты на свою совесть сначала посмотри! Я, как-никак, служила тебе верой и правдой, если не подвиги совершала, то трудилась не покладая рук. Мне уже скоро двадцать, родные с большим трудом подобрали мне жениха. Пусть не из знатных, но из зажиточных крестьян. Я пришла к тебе просить благословения, а ты то юлила, то отнекивалась, а сама втайне от нас пошла к семье жениха и расторгла помолвку! Ты напоила меня допьяна и подложила под этого старого козла Хань Яозу, чтобы он меня опозорил! И всё ради того, чтобы удержать старика при себе и выгадать для своего дома побольше пользы. Цао Лихуань, я ненавижу тебя до глубины души, я бы плоть твою день и ночь грызла, лишь бы унять эту ненависть!
Цао Лихуань вздрогнула и стала оправдываться:
— Я же о твоём благе заботилась! Хань Яозу тогда сам говорил мне, что хочет взять тебя в наложницы. Он — почтенный господин чжисянь, быть его наложницей в сто крат лучше, чем женой какого-то пахаря…
Хуэй-эр завизжала:
— Брехня! Его жена — сущая муеча, с ней не сговоришься! Если Хань Яозу так хорош, почему ты сама не пошла к нему в наложницы? Он старая развалина, меня от одного его вида тошнит!
Вскрикнув еще пару раз, Хуэй-эр отступила назад. Её грудь часто вздымалась, и они с Цао Лихуань замерли, глядя друг на друга, словно два хищника.
В этот момент Сы Цяо внесла чай и сладости, после чего тихонько удалилась.
Хуэй-эр погладила себя по груди, успокаиваясь. Сделав пару шагов назад, она снова села и отпила глоток из чашки. Затем она вновь перевела взгляд на Цао Лихуань, и на её лице заиграла улыбка:
— Цао Лихуань, ты воистину не ценишь своего счастья. Пусть Жэнь Юй никчемен и беден, у него есть одно достоинство — он честен, предан семье и постоянен в чувствах. Даже после того, как ты надела на него высокую зеленую шапку2 и превратилась в это страшилище, он всё равно печется о тебе и ищет повсюду лекарей, чтобы тебя вылечить. Но только теперь твой муж принадлежит мне.
Цао Лихуань, мотая головой, закричала:
— Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись!
- Лицо-серебряный поднос (银盆脸, yínpén liǎn) — традиционный китайский комплимент, описывающий круглое, чистое и прекрасное лицо. ↩︎
- Надела высокую зеленую шапку (戴了顶高高的绿帽子, dài le dǐng gāogāo de lǜ màozi) — китайская идиома, означающая, что жена изменила мужу. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
