Не ради монаха, так ради Будды1, Шу Жань, в конце концов, была старой служанкой, пользовавшейся при нем некоторым уважением. Линь Цзиньлоу вздохнул, махнул рукой и сказал:
— Ладно, на сей раз сделаю это ради тебя.
Он развернулся и лег обратно в постель.
Шу Жань поняла, что Линь Цзиньлоу собирается спать, поспешно подошла поправить постель и осторожно опустила полог. Вместе с Цуньсинь она утащила Луань-эр в маленькую комнатку, сама задула свечи и прилегла на бамбуковую кушетку нести ночную стражу.
Какое-то время ничего не происходило.
Рано утром на следующий день Луань-эр, покорно опустив глаза, прислуживала Линь Цзиньлоу, когда тот умывался и одевался. Линь Цзиньлоу также позавтракал в её комнате, после чего покинул поместье и отправился в армию.
Обитатели павильона Чжичуньгуань не знали подоплеки и, увидев, как Линь Цзиньлоу спозаранку выходит из комнаты Луань-эр, не на шутку удивились. Луань-эр, услышав от Шу Жань шепот о том, что Линь Цзиньлоу действительно ушел из главных покоев в гневе и даже разбил перед уходом чашку для чая, возгордилась еще больше. Заметив, как Сицюэ, служанка Хуамэй, оглядывается по сторонам, пытаясь что-то разузнать, она прикрыла рот рукой и с усмешкой промолвила:
— Кто может знать помыслы да-е? Я и сама думала, что впала в немилость, но никак не ожидала, что да-е, заведя новую пассию, глубокой ночью вспомнит обо мне и останется до рассвета. Не то чтобы я пользовалась особым расположением да-е, просто, глядя со стороны, кажется, что ту Сянлань он тоже не больно-то ценит.
Эти слова вскоре разнеслись повсюду.
Сяо Цзюань, услышав это, с негодованием пересказала всё Сянлань. Сянлань лежала на кровати в боковой комнате. Услышав новость, она даже не изменилась в лице, лишь отрешенно смотрела на горшок с орхидеей на подоконнике. Один цветок, казалось, отцветал: он поник и увядал, в то время как соседние бутоны пышно распускались, отчего этот выглядел совсем безжизненным. Подул ветер, и цветок сорвался с ветки, упав прямо в грязь.
Ей вдруг вспомнились строки: «На закате весенний ветер вторит жалобным крикам птиц, опадающие цветы подобны человеку, упавшему с башни»2, а еще: «Повсюду алое вянет и зелень блекнет, ускользает былая краса мира». Она прожила две жизни, и её судьба знала и взлеты, и падения; она была словно цветок, сорванный с ветки. Каждый раз она изо всех сил, продираясь сквозь тернии, пыталась спастись, но на этот раз она слишком устала — настолько, что даже на предсмертные метания не осталось сил.
Она не была амбициозной и прекрасно знала себе цену. Она не отличалась ни выдающимся умом, ни поразительными талантами; была мягкосердечной, но упрямой, и имела несколько неуместных привычек. Кроме несбыточных надежд на Сун Кэ, она никогда не предавалась грёзам, желая лишь одного: избавиться от рабской доли, уйти из поместья и, полагаясь на собственные силы, жить спокойной жизнью.
Сун Кэ обручился с другой, и она почувствовала, как её самая прекрасная мечта рассыпалась в прах. Но, оплакивая Сун Кэ по ночам, днем она вытирала слезы и продолжала жить дальше — разве можно в миг забыть узы и чувства двух жизней, тем более что она была человеком верным в любви. Порой ей казалось, что Небеса слишком жестоки к ней: если им с Сун Кэ не суждено быть вместе, то зачем было сводить их снова? А раз свели, зачем позволили ей узнать его? Потерять то, что обрела вновь, было лишь больнее и печальнее.
Она лишь не ожидала, что снова окажется в руках Линь Цзиньлоу и будет прислуживать человеку, подобному тирану и разбойнику, не зная, когда придет освобождение. А Сун Кэ женился на сяоцзе из дома Сянь-гогуна, и это было хорошо: Чжэн-сяоцзе обладала и красотой, и талантом, а её влиятельная семья была отличной партией для Сун Кэ и станет ему опорой, когда он займет высокий пост. Она же больше не была Шэнь Цзялань из прошлой жизни и ничем не могла помочь Сун Кэ; лишь благодаря своему лицу она спасла жизнь отцу и теперь просто влачила существование.
Внезапно у дверей послышались смех и голоса. Вскоре у стеллажа с диковинками показалась маленькая служанка по имени Фужун. Чунь Лин спросила:
— Чего ты там жмешься? Что прячешь?
Фужун вышла и сказала:
— Мэй-инян у дверей, хочет видеть гунян. Но сестрица сказала, что гунян сегодня нездоровится и она никого не принимает, вот я и не знаю, как ей отказать.
Чунь Лин обернулась на Сянлань и, увидев, что та всё так же отрешенно смотрит на цветок, понизила голос:
— Так и скажи ей: гунян спит, гостей не принимает.
Фужун в нерешительности произнесла:
— Я краем уха слышала, как Мэй-инян говорила с Шу Жань-цзецзе у входа. Она собирается вместе с Ингэ и Луань-эр вскладчину устроить пир, чтобы поприветствовать нашу гунян, и пришла сейчас как раз для того, чтобы это обсудить.
Чунь Лин нахмурилась. Если дело в этом, то отказывать неудобно.
Сяо Цзюань отвела Чунь Лин в сторону и зашептала:
— Эта Хуамэй — птица не того полета, а Сянлань слишком простодушна и даже немного наивна. Будет плохо, если она попадется на чью-то уловку. Если тебе неловко, я сама выйду и откажу ей.
Чунь Лин тоже прошептала:
— Хуамэй пользуется доброй славой перед лаотайтай и тайтай, к тому же у неё есть веский повод. Боюсь, если мы откажемся, пойдут всякие нехорошие сплетни. Вчера Сянлань так сильно повздорила с да-е…
Сянлань слышала всё, о чем они говорили, но продолжала сидеть неподвижно. В прежние времена она непременно собралась бы с духом и как-то отреагировала, но сегодня она с каким-то мстительным удовольствием думала: «Пусть всё идет прахом! Плевать на хозяев, слуг, наложниц и найнай! Раз горшок и так разбит, я разобью его вдребезги, и что вы мне тогда сделаете?»
- Не ради монаха, так ради Будды (不看僧面看佛面, bù kàn sēng miàn kàn fó miàn) — китайская идиома, означающая «проявить снисхождение к кому-то ради третьего лица». ↩︎
- Опадающие цветы подобны человеку, упавшему с башни (落花犹似坠楼人, luò huā yóu sì zhuì lóu rén) — аллюзия на красавицу Люй Чжу, которая покончила с собой, спрыгнув с террасы, чтобы сохранить верность. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
