Линь Цзиньлоу лениво взглянул на Сянлань и сказал:
— Поставь на столик.
Сянлань расставила чай на столике. Линь Цзиньлоу протянул длинную руку, перехватил её ладонь и потянул к краю кровати:
— Присядь здесь.
Сянлань села и не удержалась от вопроса:
— Глухая полночь, почему ты пришёл?
Линь Цзиньлоу поглаживал её пальцы и небрежно проговорил:
— Мне дома стало невыносимо скучно, вышел прогуляться, да и заглянул к тебе, раз уж был рядом с домом. — Он отрывисто рассмеялся: — Ну что, рада?
Сянлань не была рада ни капли. Про себя она возмущалась: среди ночи ему стало скучно, вот он и ввалился, потревожив чужой сон, да ещё и с таким видом, будто оказывает милость. Линь Цзиньлоу — истинный тиран. К тому же вломиться к ней в комнату прямо на глазах у родителей было верхом бесстыдства, но Сянлань отчего-то чувствовала себя особенно неловко.
Она опустила голову и молчала. Линь Цзиньлоу допытывался:
— Я тебя спрашиваю, рада или нет?
Сянлань пришлось ответить:
— Мой дом — лишь хижина под соломенной крышей, боюсь, Линь-да-е здесь будет неуютно.
Она так и не сказала, рада она или нет.
Линь Цзиньлоу это совершенно не заботило. Он усмехнулся:
— Ладно тебе, не прошло и пары дней, как ты вернулась домой, а уже стала такой рассудительной. Дом у тебя и впрямь маловат, теснотища. В будущем стоит переехать.
Сянлань, опустив голову, недовольно поджала губы.
Линь Цзиньлоу полусидел, опершись на спинку кровати, и оглядывался по сторонам:
— Обстановка в твоей комнате весьма изящная. Ту парную надпись ты написала?
Сянлань лишь кротко отозвалась: «Мгм».
Линь Цзиньлоу заметил:
— Первая строчка неплоха, но во второй слишком много печали.
Сянлань подумала: «Тебе нравятся лишь пошлые песенки вроде “в объятиях нежный нефрит и благоухание, пришла весна, цветы играют красками, роса падает на раскрывающийся пион”1, откуда тебе понимать чистую и тонкую поэзию?» Она не стала отвечать, попыталась высвободить руку, но Линь Цзиньлоу держал крепко, так что ей пришлось смириться.
Сказав это, Линь Цзиньлоу замолчал, не зная, о чём ещё говорить. Он смотрел на Сянлань — лицо без румян, брови покорно опущены, в её облике сквозило очарование изогнутых бровей-мотыльков и далёких гор2. В груди у него сладостно защемило, он протянул руку и ущипнул её за щеку. Кожа была нежной и гладкой. Тогда он схватил её за локоть, притянул к себе и поцеловал. Сянлань вздрогнула и начала вырываться. Линь Цзиньлоу с усмешкой проговорил:
— Ну-ну, всего лишь пара поцелуев, чего ты уклоняешься?
Сянлань испугалась, что он войдёт в азарт, и поспешно взмолилась:
— Мы в моём доме, Линь-да-е, проявите милость.
Линь Цзиньлоу лукаво ответил:
— Пару раз поцелую, тогда и помилую.
Сянлань боялась, что служанки в соседней комнате что-нибудь услышат, поэтому позволила ему поцеловать себя несколько раз. Внезапно она почувствовала, что он возбудился, и, покраснев, поспешно вырвалась. Скрывшись за столиком, она пододвинула к Линь Цзиньлоу пиалу:
— Выпейте чаю, Линь-да-е. — И добавила: — Я принесу вам чего-нибудь перекусить.
Она торопливо откинула полог и вышла.
Линь Цзиньлоу глубоко вздохнул, подумав, что эта девчонка — та ещё упрямица. Он поднялся с кровати, обошёл комнату, подошёл к письменному столу, осмотрел «четыре сокровища кабинета» и пролистал книги на полках.
Сянлань долго медлила и, наконец, вошла с подносом, на котором стояли два блюдца с фруктами и пирожными, а также чайник с горячим чаем.
Линь Цзиньлоу сказал:
— Не стоило так хлопотать, я только из-за стола. Добавь просто горячей воды в чай.
Говоря это, он рассматривал стоявшую в углу старинную цинь. Тронув струны пару раз, он спросил:
— Ты умеешь играть? Почему не говорила?
— Где уж мне, — поспешно ответила Сянлань. — Это старинная вещь, которую выменял отец. Пока покупателя нет, она стоит у меня в комнате.
— Жаль, жаль, — Линь Цзиньлоу с сожалением покачал головой. — У тебя ладошки маленькие, а пальцы длинные, как раз для игры. Не продавай цинь, потом заберёшь с собой, я найду учителя, чтобы тебя обучил.
Сянлань холодно усмехнулась:
— Вся наша семья живёт тем, что отец продаёт антиквариат. Если я её заберу, на что им покупать еду?
— Посмотрите-ка, какая корыстная, — хмыкнул Линь Цзиньлоу. — Считай, что я её купил. Разве не всё равно, если я потом отдам твоему отцу серебро?
Сянлань ничего не ответила. Она молча поставила поднос на стол-кан, расставила угощения и принялась подливать чай.
Линь Цзиньлоу с любопытством рассматривал каждую вещь в её комнате: даже открыл крышку курильницы, чтобы заглянуть внутрь, и переворошил румяна и масла для волос на туалетном столике. Обернувшись, он увидел, что Сянлань сидит на кушетке из пятнистого бамбука, уставившись на носки своих туфель. Он подошёл к ней:
— О чём думаешь?
Сянлань неловко отодвинулась и тихо прошептала:
— Ни о чём.
Линь Цзиньлоу сел рядом с ней:
— Чем занималась эти два дня дома?
— …Разговаривала с родителями.
— О чём же?
Сянлань ответила:
— Обычные домашние дела, кто же их запоминает? — И добавила: — Уже так поздно, ложитесь спать, Линь-да-е.
Сказав это, она подошла к кровати, перестелила постель и дала ему своё одеяло. Затем она достала ароматическую плитку с запахом османтуса, зажгла её и положила в курильницу в форме лотоса, накрыв крышкой. Пододвинув чашку с чаем, она спросила:
— Линь-да-е нужна горячая вода для умывания?
Линь Цзиньлоу ответил:
— Дома умылся.
Заметив в блюдце пирожное с османтусом, явно свежеприготовленное, он взял один кусочек. Затем он почистил зубы зубным порошком Сянлань и прополоскал рот чаем.
- В объятиях нежный нефрит и благоухание, пришла весна, цветы играют красками, роса падает на раскрывающийся пион (软玉温香抱满怀，春至人间花弄色，露滴牡丹开, ruǎn yù wēn xiāng bào mǎn huái, chūn zhì rénjiān huā nòng sè, lù dī mǔdān kāi) — Образные строки из эротической поэзии, описывающие интимную близость. ↩︎
- Изогнутые брови-мотыльки и цвета далёких гор (宛转蛾眉远山色, wǎn zhuǎn é méi yuǎn shān sè) — Классический китайский эпитет, описывающий изящные брови и нежную, естественную красоту лица. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
