Сянлань почувствовала, как к сердцу подступила теплая волна. Она крепко сжала кулаки в складках рукавов, обернулась и, переведя дух, произнесла:
— Верно, в то утро я лишь раз взглянула на хризантемы… — ее глаза тут же покраснели, и она, всхлипнув, продолжила: — Нуаньюэ, да-е прежде делил с тобой ложе, но позже и взгляда в твою сторону не бросал. Ты часто пыталась подойти к нему, но всякий раз оставалась ни с чем. Но разве в этом моя вина? Ты привыкла прислуживать в покоях, и я, желая помочь тебе, уступила свое место, позволив тебе одевать да-е и стелить ему постель. Как же ты могла так оболгать меня, отплатив злом за добро2? Это ведь ты несколько дней назад взяла те наволочки для подушек… — она не успела договорить, как слезы градом покатились по ее щекам.
Сердце Хуамэй екнуло, она опустила голову и подумала: «Только что она была такой напористой, а теперь вдруг расплакалась. Раньше я ее недооценивала. Все эти дни Нуаньюэ зорко следила за ней, когда она оставалась одна в комнате, но никто не ожидал, что она так искусно умеет располагать к себе людей. Девчонка-служанка готова лжесвидетельствовать ради нее, а под конец она еще и зубы оскалила».
Нуаньюэ оторопела. Мужество покинуло ее, она указала на Сянлань и закричала:
— Ты… ты несешь вздор, нагло клевещешь! — она принялась неистово биться лбом о пол. — Тайтай, рассудите здраво, это не я, не я! — она снова ткнула пальцем в сторону Сянлань. — Это она, она! Сяо Цзюань с ней в дружбе, вот и лжет! Все знают, что она не хотела идти в это поместье, целыми днями слезы лила. Да-е она прислуживала плохо, за что он ее бил и ругал, а однажды и вовсе схватил за горло, едва жизни не лишил! Кто, кроме нее, затаил в сердце такую злобу? Только она и мечтает о смерти да-е! — Нуаньюэ не умела скрывать чувств, и к концу ее речи лицо исказилось от паники, а слова стали путаться.
У Цинь-ши едва заметно дрогнул уголок глаза.
Хуамэй в душе проклинала Нуаньюэ, называя ее бесполезным куском грязи, что не держится на стене. Она убрала от лица рукав; глаза ее были красными, а вид — скорбным.
— Мэймэй, раз уж всё открылось и тебя поймали с поличным, к чему это упрямство, пока не увидишь гроб, слезы не проронишь1? — с этими словами она подняла с пола талисман. — Почерк на этом листке в точности такой же, каким ты пишешь обычно. Если не ты, то кто же?
На лбу Нуаньюэ уже красовался синяк. Она испуганно забегала глазами и заплетающимся языком подтвердила:
— Да-да, это она!
Услышав это, Цинь-ши приказала принести записи Сянлань для сравнения — почерк и впрямь оказался один в один.
Цинь-ши бросила лист с каллиграфией к ногам Сянлань и холодно усмехнулась:
— Ну и что ты скажешь теперь?
Взгляд Сянлань оставался ясным.
— Прошу тайтай позволить мне написать несколько слов, — произнесла она. Договорив, она сама поднялась, подошла к столу и, обмакнув кисть в тушь, быстро начертала что-то на бумаге. Поднеся лист к Цинь-ши, она сказала: — Тайтай, взгляните.
Цинь-ши посмотрела и увидела, что на бумаге разными стилями — кайшу, цаошу, лишу, синшу, яньшу и чжуаньшу — были написаны два иероглифа: «смерть» и «конец». Причем кайшу был представлен в стилях Лю и Янь, крупным и мелким шрифтом; остов иероглифов был изящен, а сила мазков — мощна.
Цинь-ши была поражена. Обычно барышням из благородных семей нелегко освоить в совершенстве даже один стиль. Даже Линь Чанчжэн, будучи обладателем высшей ученой степени цзиньши, не обязательно смог бы так написать. А эта Чэнь Сянлань, девушка из служанок, с такой легкостью и изяществом вывела столько разных стилей, что невольно заставила смотреть на себя с уважением.
Сянлань опустилась на колени и спокойно произнесла:
— Тайтай, посмотрите. Хоть я и не обладаю большими талантами, но знаю несколько стилей письма. Стиль кайшу на том талисмане — мой привычный, именно поэтому злоумышленник смог подделать его, чтобы подставить меня. Если бы у меня действительно были дурные намерения, разве не могла бы я сменить почерк или специально написать каракулями, чтобы никто не догадался?
Цинь-ши смотрела на пленительное, редкой красоты лицо Сянлань, а затем встретилась с ее чистыми, сияющими глазами. Эти глаза походили на холодные звезды в небе или на глубокий, темный омут — стоило засмотреться, и они тут же захватывали душу.
Некоторое время они пристально смотрели друг на друга, затем Цинь-ши снова склонилась над листом бумаги.
Нуаньюэ, видя это, занервничала и пронзительно закричала:
— Это наверняка твоя уловка! Просто пытаешься отвести нам глаза!
Сянлань взглянула на Нуаньюэ с явной иронией, затем внезапно приняла серьезный вид и обратилась к Цинь-ши:
— Тайтай, мне нужно сказать еще кое-что.
Цинь-ши на мгновение растерялась, еще раз окинула Сянлань взглядом и едва заметно кивнула.
Сянлань повернулась. Ее взор скользнул по побледневшей Нуаньюэ и скорбной Хуамэй, затем она окинула взглядом стоящих на коленях служанок и старух-повитух. Тяжело вздохнув, она произнесла:
— В этом мире нет тайн, которые не стали бы явными. Я верю в возмездие подземного суда. Некоторые слова я долго хранила в сердце, но раз уж дело дошло до этого, лучше сказать их открыто перед лицом тайтай, — ее глаза впились в Хуамэй. — Хуамэй, подними голову. Ответь мне, в этот час ты должна была уже давно спать, почему же ты вдруг явилась в главные покои?
Хуамэй в душе кипела от злости. Она знала, что Сянлань остра на язык, но считала ее лишь плаксой, привыкшей терпеть обиды. Кто мог подумать, что в такой момент та не потеряет самообладания, перечеркнет весь план и вырвет себе шанс на спасение. Хуамэй подняла полные слез глаза, одна слезинка всё еще дрожала на ее розовой щеке.
— Какая же острая у мэймэй речь, — жалобно проговорила она. — Я услышала шум в доме и поняла, что что-то случилось. Не в силах усидеть на месте, пришла взглянуть. Увидев этот талисман и почерк на нем, я едва не лишилась чувств от страха. Вспомнила, что мэймэй всегда таила обиду на да-е, вот и разволновалась, расплакалась от несправедливости к господину, хотела еще просить за мэймэй… — она снова начала всхлипывать и запричитала сквозь слезы: — Кто бы это ни подбросил, у него совсем нет сердца! Бедный мой господин…
- Не ронять слез, пока не увидишь гроб (不见棺材不掉泪, bù jiàn guāncai bù diào lèi) — китайская идиома, означающая крайнее упрямство и нежелание признавать очевидное до самого конца. ↩︎
- Отплатить злом за добро (恩将仇报, ēn jiāng chóu bào) — идиома, описывающая черную неблагодарность, когда на благодеяние отвечают враждой. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
