Хань-мама сказала:
— Тайтай, не гневайтесь, быть может, павильон Чжичунь и впрямь столкнулся с чем-то дурным. Говорят, высокие чины из храма Сянго лучше всех читают сутры. Завтра же пригласите их совершить обряд, и тогда любые демоны и злые духи исчезнут сами собой, как только явится Будда.
Цинь-ши поспешно ответила:
— Ты права, у меня тоже неспокойно на душе, нужно позвать наставников для молитвы, — она отложила четки и свиток с сутрой на столик, потерла виски и вдруг спросила: — Скажи, что ты думаешь об этой Чэнь Сянлань?
Хань-мама на миг оторопела. Она подумала про себя: «Эту девчонку приметил сам да-е, специально держал при себе и только что всячески выгораживал в разговоре, так что она явно не простая. Посмотреть только на ее наряды да украшения — она выглядит даже достойнее, чем сяоцзе нашего поместья. Будь она из комнат любого другого господина, я бы с радостью перемыла ей косточки, но судачить о той, кого опекает Линь Цзиньлоу, совсем не хочется». Однако, видя, что Цинь-ши ждет ответа, она стала тщательно подбирать слова:
— Лицом пригожа, в речах смышлена, не диво, что да-е к ней так привязался.
Цинь-ши спросила:
— А как ты думаешь, у кого она выучилась такому каллиграфическому почерку?
Хань-мама ответила:
— Слышала, эта гунян с малых лет росла в храме, и тамошняя настоятельница сама обучала ее письму и живописи.
Цинь-ши задумчиво произнесла:
— И лицом хороша, и в искусстве разбирается… Ты грамоте не обучена, оттого и не знаешь: писать в разных стилях так красиво и свободно — дело ох какое непростое. Уж не говоря о прочем, найти учителя, знающего каллиграфию, и то нелегко. Насколько мне известно, раньше был один Шэнь… — она осеклась на полуслове, почувствовав неладное, и замолчала, а затем продолжила: — Лишь в семьях, из рода в род носивших шпильки и пояса1, где мужчины становились наставниками императоров, и женщины, и мужи владели кистью. Но эта девчонка, простая служанка, тоже умеет писать. Слышала я, что и поэтическое общество, устроенное Цин Лань, держится на ее стараниях. Скажи мне, как простая служанка может все это уметь? Рядом с ней иные сяоцзе да найнай померкнут. Видела, как она держалась сегодня в комнате? Без суеты и спешки, проявляя ни раболепия, ни высокомерия2, слово за словом разъясняла причины, била точно в цель и ни на миг не потеряла самообладания. Какая выдержка! Признаться, я в ее годы не была такой рассудительной. Если лао-е в чем-то меня ущемлял, я только и могла, что вскинуть голову да громко кричать.
Хань-мама с улыбкой заметила:
— У вас, тайтай, нрав горячий, а Сянлань тихая и мягкая, нельзя вас ставить в один ряд.
Цинь-ши слегка улыбнулась:
— С виду она мягкая, да кость у нее крепкая. Кажется покладистой, а на деле остра умом и сообразительна, — она чуть повернулась, и Хань-мама поспешно подложила под локоть Цинь-ши подушку из зеленого атласа с красными искрами. Тайтай медленно продолжила: — Речи ее полны сметливости… Но в том-то и беда, что она слишком сметлива. Таким часто выпадает горькая доля, они не знают покоя. Уж лучше быть из тех простодушных, кому судьба благоволит.
Не успела она договорить, как вошла У-мама с чашей супа и с улыбкой промолвила:
— Тайтай слишком тревожится. Прежняя Цин Лань была простодушной, и что в итоге? Рано угасла. По мне, так сметливость — это благо. Подумайте сами, с тех пор как появилась Сянлань, много ли времени да-е проводил в кутежах на стороне? Глядишь, в следующем году вы уже будете нянчить внука.
Эти слова заставили Цинь-ши смягчиться. У-мама поднесла суп поближе и сказала:
— Угодить да-е труднее всего: вкус у него придирчивый, взгляд взыскательный. В доме прислуживают девчонки одна краше другой, а ему всё не так: то не хватает изящества, то ума. Или увлечется на миг и бросит, и снова тянет его вон из дома. А ведь тех распутных женщин с улицы в дом не приведешь. Теперь же ему наконец кто-то приглянулся, и я вижу — к Сянлань он относится иначе… Вы лучше всех знаете характер да-е, так не лучше ли пойти ему навстречу? Раз он возвысил эту девушку, значит, в ней есть толк. Происхождения она честного, нравом кротка, а родит со временем дитя — вот и утешит сыновье сердце да-е.
Цинь-ши помешала суп ложкой и спустя долгое время произнесла:
— Лоу-гэ-эр — человек волевой, во всем хорош, да только в этом деле жизнь его не балует… — она тяжело вздохнула.
У-мама склонила голову и промолчала. Хань-мама хотела было сказать что-то утешительное, но, видя молчание напарницы, проглотила слова. Когда Цинь-ши допила суп, вошли Хун Цзянь и остальные служанки, чтобы помочь с умыванием, расстелить постель и опустить полог, после чего все удалились.
Оказавшись за дверью, Хань-мама взглянула на У-мама и с двусмысленной улыбкой произнесла:
— Что-то ты сегодня была слишком многословна.
У-мама поправила одежду:
— Разве хоть слово я сказала не ради блага да-е?
Хань-мама прищурилась, подошла ближе и прошептала:
— Так усердно ее выгораживаешь, смотри, как бы боком не вышло. Тайтай она не по душе.
У-мама посмотрела на Хань-мама и усмехнулась, взяв ту за руку и понизив голос:
— Старшая сестра, мы столько лет вместе, мой сынишка тебя «крестной» зовет. Давай говорить начистоту: ты всё еще надеешься пристроить свою племянницу к да-е? Неужели сегодняшний переполох тебя ничему не научил?
Хань-мама слегка переменилась в лице, но тут же снова улыбнулась:
— О чем это ты? Я тебя совсем не понимаю.
У-мама погрозила ей пальцем:
— Эх ты, старая плутовка, всё хитришь. А я ведь хотела тебе добрый совет дать, да теперь передумала, — она развернулась, чтобы уйти.
Хань-мама поспешно преградила ей путь:
— Постой, нельзя же бросать слова на полдороге!
У-мама остановилась и холодно произнесла:
— Ты человек неглупый, оставь мысли о павильоне Чжичунь. Вместо того чтобы пытаться пропихнуть свою родню в наложницы к да-е, лучше подружись с Чэнь Сянлань. Пройдет еще года два, родит она ребенка, и тогда, даже если захочешь к ней подольститься, вряд ли у тебя получится.
Хань-мама хмыкнула:
— Будет ли у нее такая удача — еще бабушка надвое сказала! — и язвительно добавила: — Ты-то всё свое будущее на Сянлань поставила, вот и боишься, как бы кто другой не отнял у нее милость хозяина.
- семьи, из рода в род носившие шпильки и пояса (累世簪缨, lěi shì zān yīng) — идиома, описывающая знатные и влиятельные роды, члены которых на протяжении многих поколений занимали высокие государственные посты. ↩︎
- ни раболепия, ни высокомерия (不卑不亢, bù bēi bù kàng) — идиома, означающая достойное поведение, при котором человек держится без самоуничижения и без заносчивости. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
