Эта речь заставила Сянлань вздохнуть, признавая свое поражение. Она втайне подумала, что сегодняшний случай по-настоящему открыл ей глаза. Раньше она считала, что Хуамэй лучше всех умеет угождать, подстраиваясь под чужое настроение, но теперь поняла, что Цзы Дай — тоже большой мастер в этом деле и в искусстве приторных речей даже превосходит Хуамэй на одну фишку1. Подобные слова Сянлань не смогла бы придумать, даже если бы перерезала себе горло. А мужчинам такое больше всего по душе — Линь Цзиньлоу позволил Цзы Дай снять с него сапоги, она взяла его ступни к себе на колени, и пара тонких нефритовых пальцев принялась разминать их с умеренной силой.
Цзы Дай, видя, что Линь Цзиньлоу прикрыл глаза от удовольствия, стала еще смелее:
— На самом деле, если подождать до вечера, когда Да-е распарит ноги, и я снова их разомну, это будет лучше всего. Уверяю, Да-е, во всем теле будет легкость…
Сянлань видела, что в румянце Цзы Дай скрывается соблазн, а в словах таится нежность. Она чувствовала, что сидеть рядом — лишь попусту мозолить глаза, поэтому ей оставалось только опустить голову и притвориться мертвой. Она лишь слышала, как Цзы Дай ласковым голосом пытается завести разговор с Линь Цзиньлоу, который, закрыв глаза, полулежал на вышитых подушках с узором из питонов.
Вдруг она услышала голос Цзы Дай:
— Сянлань-цзецзе.
Сянлань поспешно подняла голову.
Цзы Дай с улыбкой сказала:
— Будь добра, принеси таз с горячей водой. Чуть позже, когда Да-е закончит массаж, нужно будет распарить ноги. И еще налей мне чашку чая, мне вдруг ужасно захотелось пить.
Сянлань опешила и взглянула на Линь Цзиньлоу, но тот по-прежнему не открывал глаз.
Цзы Дай, сияя улыбкой, продолжала:
— Я как раз разминаю ноги Да-е, не могу отойти. Ты писала полдня, тебе стоит размяться. К тому же это служба Да-е, не нужно строить из себя сяоцзе.
Цзы Дай всегда говорила так: хоть слова и кололи, она произносила их с улыбкой на лице и мягким тоном, будто все эти досадные речи были лишь невинной и случайной болтовней. Если начнешь с ней спорить, то сама же и окажешься мелочной. Сянлань уже много раз сталкивалась с этим в покоях Цинь-ши и знала, что Цзы Дай намеренно провоцирует её на гнев, поэтому каждый раз терпела. Проницательные служанки и момо сочувствовали Сянлань, но, не желая ссориться с Хань-мама и остальными, помалкивали. Служанки вроде Люй Лань, дружные с У-мама, несколько раз вразумляли Цзы Дай, но та лишь притворялась дурочкой.
Сянлань уже давно была спокойна духом. Услышав слова Цзы Дай, она встала, собираясь слезть с канга и принести воды. Цзы Дай в душе торжествовала: во-первых, она хотела проверить, действительно ли Сянлань пользуется такой милостью, а во-вторых, желала сбить с неё спесь перед Линь Цзиньлоу. Принести воду для мытья ног Линь Цзиньлоу — это полдела, главное — чашка чая, которую Сянлань должна ей подать. Она хотела, чтобы все те, у кого в покоях Цинь-ши собачьи глаза смотрят на людей как на низших2, хорошенько увидели, как она помыкает Сянлань. Какой бы красавицей и умницей та ни была, перед ней ей не возвыситься!
Как только Сянлань поднялась, Линь Цзиньлоу схватил её за руку и, слегка приоткрыв глаза, сказал:
— Сядь здесь. — И громко крикнул: — Кто-нибудь! Принесите таз горячей воды.
В тот же миг Люй Лань сама внесла в комнату таз с горячей водой. Линь Цзиньлоу велел поставить его на канг и сказал Сянлань:
— Сними носки.
Сянлань в оцепенении пробормотала:
— А?
— Что «а»? Человеческой речи не понимаешь? Назвать тебя глупой и то будет честью.
— Я не… Эй, что за безумие!
Сянлань попыталась уклониться, но Линь Цзиньлоу уже схватил её за щиколотку, одним движением стянул шелковый носок и опустил маленькую, белую, точно фарфор, ножку в воду. Сянлань со стыдом покраснела и дважды сильно ударила Линь Цзиньлоу по плечу. Тот с усмешкой сказал:
— Бьешь как раз как надо, если приложишь больше сил, будет еще лучше. — Он подержал её ногу в воде некоторое время и только тогда отпустил. Сянлань тут же выдернула ногу и, не обращая внимания на то, что она мокрая, поспешно спрятала её под юбку.
Линь Цзиньлоу указал на медный таз и сказал Цзы Дай:
— Пей.
Улыбка на лице Цзы Дай мгновенно застыла.
Линь Цзиньлоу холодно усмехнулся:
— Ты только что говорила, что пить хочешь. Это вода, которой Да-е тебя жалует, почему не пьешь? — Мало кто мог не испугаться, когда Линь Цзиньлоу мрачнел лицом.
Глядя на его грозный вид, Цзы Дай невольно встала с края канга и отступила на два шага. Все еще пытаясь улыбаться, она запинаясь проговорила:
— Каким глазом ты увидела, что я с тобой шучу? — Не успел он договорить, как влепил Цзы Дай пощечину. — А я-то думал, ты ослепла и не знаешь, кто здесь хозяин, а кто слуга. Ты смеешь помыкать людьми из моих покоев, так разважничалась! Сегодня Да-е научит тебя правилам!
От этой пощечины у Цзы Дай потемнело в глазах, слезы брызнули градом. Чувствуя горькую обиду и негодование, она упала на колени и разрыдалась.
Линь Цзиньлоу сухо спросил:
— Ты покоряешься?
Цзы Дай, с лицом, залитым слезами, закусила губу и молчала.
Линь Цзиньлоу спросил еще раз:
— Ты покоряешься?
Только тогда Цзы Дай, всхлипывая, проговорила:
— Служанка виновата, молю Да-е о милости.
- Превосходить на одну фишку (略胜一筹, lüè shèng yī chóu) — образное выражение, означающее «быть немного лучше» или «иметь небольшое преимущество». ↩︎
- Собачьи глаза смотрят на людей как на низших (狗眼看人低, gǒu yǎn kàn rén dī) — китайская идиома, описывающая снобизм и высокомерное отношение к тем, кто стоит ниже по социальному статусу. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
