— Цзянь Вэньцзэ цокнул языком и насупился, но тут же вновь расплылся в улыбке, подобной весеннему ветру: — Неужто презираешь меня? Гэгэ, боюсь, ты еще не слышал моего имени, но поспрашивай на этих улицах — нет никого, кто не знал бы Цзянь Байляня. Пусть я и не слишком одарен, но в этих краях человек уважаемый, с именем и фамилией. Я просто проходил мимо и увидел, что гэгэ — муж храброго сердца, личность не рядовая. Не будь ты из знатного рода, всё равно был бы драконом и фениксом среди людей1. Вот я и зашел перекинуться парой слов. Позже я угощу гэгэ вином, давай станем друзьями.
Хань Гуанъе оглядел его с ног до головы. Увидев, что Цзянь Вэньцзэ и впрямь облачен в шелка и атлас, подпоясан расшитым золотом кушаком, в руке держит веер с остовом из сандалового дерева, а на пальце красуется сверкающий золотой перстень, он счел его вид вполне солидным и на пару долей поверил его словам.
Тут Чунь Янь лично подала чай и ласково извинилась; Цзянь Вэньцзэ тоже поддакнул, улещивая гостя, и лишь тогда Хань Гуанъе почувствовал, что его достоинство восстановлено, и перестал сердиться. Вскоре Чунь Янь ушла прислуживать в передние покои, а Цзянь Вэньцзэ настойчиво потащил Хань Гуанъе в соседнюю чайную комнату пить вино. Он без умолку рассыпался в лести, от чего на душе у Хань Гуанъе стало привольно. Перебросившись парой праздных фраз, Цзянь Вэньцзэ узнал, что отец Хань Гуанъе служит уездным начальником, а сам он занимает доходную должность, и стал заискивать еще пуще. После двух чарок вина Хань Гуанъе разомлел и выпалил: — И не говори, эта Чунь Янь-гунян рождена распутной, не зря за ночь с ней просят пять лянов серебра.
Цзянь Вэньцзэ, хихикая, подлил вина Хань Гуанъе и сказал: — Она еще не считается первой красавицей Янчжоу. За ночь с теми, кто входит в знаменитую «Восьмерку красавиц Янчжоу», просят по десять лянов… Но, по мне, даже эта восьмерка не сравнится с одной сяонянцзы, которую я видел сегодня. Красоты она неописуемой, одним взглядом может душу вынуть, да жаль — монахиня, хоть и не обритая наголо. — С этими словами он взял лежащий под рукой свиток, развернул его перед Хань Гуанъе и продолжил: — Видишь, гэгэ? Это она нарисовала. Разве не совершенство красоты и таланта? — Он принялся без конца расхваливать прелесть Сянлань. На самом деле Цзянь Вэньцзэ затаил недоброе: он вожделел красоты Сянлань, но не знал, кто она такая. Обитель Сяньшэн — храм знаменитый, а не какая-нибудь захудалая молельня, так что он не смел действовать сам. Потому он всячески подбивал Хань Гуанъе, надеясь в случае успеха и себе отхватить долю.
Хань Гуанъе, слушая, как Цзянь Вэньцзэ превозносит монахиню до небес, загорелся желанием. Опрокинув еще несколько чарок «желтого отвара», он, поддавшись хмельной отваге и подстрекательствам Цзянь Вэньцзэ, отправился взглянуть на красавицу. Когда они добрались до обители Сяньшэн, горные врата были уже плотно заперты. Цзянь Вэньцзэ сказал: — Не беда. Я только что слышал колокол, как раз время вечерней службы. Пойдем на задний двор, гэгэ встанет мне на плечи и заглянет внутрь. Монахиня непременно пойдет читать сутры, и гэгэ ее увидит. — Хань Гуанъе взобрался на плечи Цзянь Вэньцзэ и, вцепившись в край стены, стал смотреть во двор. Он увидел, как монахини, по двое и по трое, прижимая к себе свитки с текстами, направляются в молельню. Вскоре показалась стройная девушка; она шла медленно, черные волосы оттеняли белоснежную кожу, но лица было не разглядеть.
В груди у Хань Гуанъе нестерпимо зудело от любопытства. Он изо всех сил таращил глаза и, стоя на цыпочках на плечах Цзянь Вэньцзэ, тянулся вверх. Тело Цзянь Вэньцзэ давно было истощено вином и блудом, разве мог он вынести такую тяжесть? Ноги его задрожали, по лбу градом покатился пот. Искривив шею и стиснув зубы, он выдавил: — Гэгэ, послушай, гэгэ… Ну что, ты… ты ее увидел наконец?
Хань Гуанъе ответил: — Уже почти, чего ты раскричался?
Девушка подошла ближе, и взору предстало лицо, прекрасное как яшма; в глазах ее плескались две осенние воды2, а стан был изящен и пленителен — истинная красавица. Хань Гуанъе внезапно округлил глаза, будто увидел нечто ужасающее, и сорвавшимся голосом пролепетал: — Это… это… это же…
В этот миг Цзянь Вэньцзэ больше не смог держаться. Ноги его подкосились, он рухнул, а вместе с ним потерял равновесие и Хань Гуанъе. Качнувшись пару раз, тот с пронзительным вскриком полетел вниз.
Сянлань испугалась шума и подняла голову, ища источник звука, но ничего не увидела, после чего ускорила шаг и вошла в молельню. Встретив сегодня Чунь Янь, она чувствовала себя крайне неспокойно и втайне корила себя за то, что, едва войдя в комнату, сняла капюшон — а вдруг ее узнали? Но потом она подумала, что они с Чунь Янь не виделись очень долго, к тому же тогда она была совсем девчонкой. Чунь Янь, должно быть, давно всё забыла. К тому же теперь всю ее семью продали по воле дома Линь, так что связь с тем семейством, скорее всего, давно прервана. При этой мысли ей стало немного спокойнее, и она лишь пообещала себе быть впредь вдвойне осторожной.
За стеной Хань Гуанъе, схватившись за поясницу, валялся на земле и охал, но в душе его царил ужас.
Та, кого он только что видел, была не кем иным, как любимой наложницей Линь Цзиньлоу — Чэнь Сянлань!
Она, она… как она могла здесь оказаться?!
Весь хмель Хань Гуанъе разом вышел с холодным потом.
- дракон и феникс среди людей (人中龙凤, rén zhōng lóng fèng) — идиома, описывающая выдающегося, наделенного талантами человека. ↩︎
- осенние воды (秋水, qiūshuǐ) — образное описание ясных, чистых и глубоких женских глаз. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
