Линь Цзиньсюань поспешно промолвил:
— Вы утруждаете себя, мать, в каждой мелочи заботясь о сыне, я преисполнен бесконечной благодарности.
Цинь-ши лишь хранила улыбку, не говоря ни слова, и перевела взгляд на Тань Лухуа. Та уже совершила торжественный поклон и теперь стояла в стороне. Цинь-ши снова окинула её взглядом с головы до ног и с улыбкой произнесла:
— Какое славное дитя. Когда ты вошла в наш дом, нас с лао-е не было, и тебе, должно быть, пришлось несладко. — Она подала знак Люй Лань, и та тотчас поднесла Тань Лухуа шкатулку из сандалового дерева. Цинь-ши улыбнулась: — Это лишь скромный знак внимания от нас, старших.
Тань Лухуа снова поклонилась, выражая благодарность, а Цинь-ши лишь едва заметно кивнула. Вскоре все разошлись. Цинь-ши оставила Линь Цзиньлоу в комнате для разговора с глазу на глаз, велев Сянлань ждать снаружи. Спустя некоторое время она позвала Сянлань войти. Цинь-ши сидела на кровати, держа в руках маленькую бело-розовую чашечку. Линь Цзиньлоу развалился на подушках кровати-лохань, не заботясь о приличиях в осанке. Увидев Сянлань, он поманил её рукой:
— Ступай, прислуживай тайтай.
Сянлань подошла ближе. Цинь-ши велела ей сесть на маленькую скамеечку у кровати, внимательно оглядела её и сказала:
— Я слышала от Лоу-гэ-эр, что на твои плечи легло немало забот по дому. И дело не только в праздничном пире Тин-гэ-эр, но и в недавнем пребывании в поместье тёти Ся.
Сянлань не могла понять, в духе ли Цинь-ши, но в глубине души её это мало заботило. Тем не менее, она поспешно встала и, опустив руки, промолвила:
— Я лишь проявила дерзость, и мои действия не были достаточно осмотрительны.
— Тайтай хвалит тебя, чего ты боишься? — вставил Линь Цзиньлоу и, взглянув на Цинь-ши, добавил: — Ведь так?
Стоявшая подле У-мама, услышав это, рассмеялась:
— Послушайте-ка, тайтай ещё и слова не сказала, а он уже бросился на защиту.
Линь Цзиньлоу лишь с улыбкой промолчал.
Цинь-ши взглянула на сына и обратилась к Сянлань:
— Ты трудилась не покладая рук все эти дни, позже я вознагражу тебя по заслугам. А ещё я привела с собой кое-кого, посмотри-ка, кто это. — Она указала в сторону. Там стояла Чунь Лин. Она издалека поклонилась Сянлань и тихо произнесла: — Инян.
Сянлань опешила. В тот раз Чунь Лин, пользуясь благосклонностью, капризничала и вела себя заносчиво, никак не ожидая, что у Сянлань при всей её кротости тоже лопнет терпение1 и та оставит её в Цзиньлине. Сянлань смотрела на Чунь Лин со смешанными чувствами. Она была человеком привязчивым и помнила добро, поэтому в сердце была благодарна Чунь Лин за прошлую помощь. Но эта женщина, кичась своими заслугами, пыталась возвыситься над ней, к тому же обладала острым языком и вспыльчивым нравом, вечно затевая ссоры, чем причиняла немало беспокойства.
Цинь-ши с неизменной улыбкой добавила:
— Я знаю, эта служанка долго была при тебе, и ваши отношения нельзя назвать обычными. В эту поездку я как раз прихватила её с собой. — Она махнула рукой: — Вы только что с дороги, да и я утомилась за полдня. Мне нужно отдохнуть, ступайте.
Когда все разошлись, Цинь-ши переоделась в домашнее платье и прилегла на кровать. Велев Хун Цзянь разминать ей ноги массажным молоточком, она прикрыла глаза и спросила У-мама:
— Что скажешь о нынешнем положении дел?
У-мама, немного подумав и тщательно взвешивая каждое слово, ответила:
— Судя по всему, да-е и не думал её отпускать. Сянлань крайне умна и осторожна. Когда тайтай упомянула о её хлопотах по дому, она не стала ни приписывать себе заслуги, ни излишне скромничать. Первым делом она сказала, что проявила дерзость — сразу видно, особа смышлёная и знающая своё место.
Цинь-ши не открывала глаз, казалось, она вот-вот уснёт. Лишь спустя долгое время она едва слышно обронила «угу» и жестом велела У-мама уйти. Хун Цзянь, видя, что хозяйку одолевает сон, отложила молоточек, взяла тонкое одеяло и бесшумно укрыла её. Цинь-ши перевернулась на бок и словно в забытьи пробормотала:
— Знать своё место — это хорошо. Если в будущем в доме для неё найдётся уголок, у неё появится хоть клочок земли, чтобы закрепиться2… — Вскоре в комнате воцарилась тишина.
После полудня Цинь-ши встретилась с тётей Ся, вверила её заботам Линь Дунсю и велела разослать подарки, привезённые из Цзиньлина. Подарки от Цинь-ши для Сянлань не были в новинку, удивительным было то, что Линь Дунсю тоже приготовила для неё подношение. Это не были две банки чая или коробочка с украшениями для волос — вещи, которые дарят для проформы. Это был вышитый экран с изображением магнолий и бабочек, выполненный необычайно искусно. Глядя на экран, Сянлань размышляла: то ли Линь Дунсю после того, как Сянлань спасла её, решила с ней сблизиться, то ли хотела через неё выслужиться перед Линь Цзиньлоу. Подумав, она решила, что не стоит видеть в людях лишь корысть, и приняла это как знак благодарности, отправив в ответ совершенно новый пояс, тканый золотом.
Между тем Тань Лухуа тоже получила дары от Цинь-ши. В зале Шоуси Цинь-ши пожаловала ей шкатулку из сандала. Вернувшись, Тань Лухуа открыла её и обнаружила внутри пару золотых шпилек с нефритом, украшенных символами счастья и долголетия. Позже Люй Лань принесла отрез ткани, две коробки дорогих снадобий и сверток с небольшими серебряными слитками. Вне себя от радости, Тань Лухуа взвесила слитки один за другим и снова завернула их, приговаривая:
— Вот это я понимаю — щедрость и величие, подобающее настоящей тайтай. Не то что некоторые — смотреть тошно. Прикрываются лишь подобием имени хозяйки, а смеют важничать перед истинными господами, мня себя чуть ли не свекровями. Не боятся, что язык на ветру отсохнет от такого бахвальства.
Люй Ло, наливавшая рядом чай, невольно нахмурилась и тихонько дернула Тань Лухуа за рукав, глазами указывая на перегородку, за которой сидела Цянь Ло с рукоделием. Тань Лухуа слегка вскинула брови:
— А я специально так говорю, чтобы она слышала! — Хмыкнув, она убрала серебро и заперла шкаф.
Цянь Ло, как и следовало ожидать, передала эти слова Инь-инян. Та была вне себя от ярости, слегла в постель и даже не притронулась к ужину, но об этом мы расскажем позже.
- Даже у глиняного человечка есть три доли земного нрава ([泥人尚有三分土性], [ní rén shàng yǒu sān fēn tǔ xìng]) — даже самый кроткий и терпеливый человек способен выйти из себя, если его долго провоцировать. ↩︎
- Место, где можно воткнуть шило ([立锥之地], [lì zhuī zhī dì]) — метафора крошечного клочка земли, минимальной опоры или положения в обществе, позволяющего выжить. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
