Шу Жань, выслушав это, вздохнула, вновь помянула Будду и сказала:
— Моя найнай, раз ты так говоришь, я даже не знаю, что и ответить. Совсем недавно она, прекрасно зная, что найнай сидит в соседней комнате, то и дело нахваливала пятую Цзян-гунян: и что та «великодушная», и «нрав у неё приятный», и «ликом она ровно небожительница», и «самое ей место быть законной найнай». Эх, я же знаю, что вам было больно это слышать — вы тогда шили и даже палец иглой прокололи, лишь отправили Хуашань передать Чунь Лин, чтобы та собрала одежду, что сушилась снаружи. С того случая её больше не облекали доверием, но вы всё так же добры к ней — о таком благородстве и говорить нечего. — Сказав это, она осеклась, несколько раз что-то обдумывала и лишь затем нерешительно добавила: — Семья Цзян… На самом деле, найнай, не таите в себе столько обид и горечи, да-е всё же относится к тебе чрезвычайно хорошо…
Сянлань, разумеется, поняла скрытый смысл этих слов, но лишь слегка улыбнулась. Всё, что случилось сегодня, она предвидела ещё тогда, когда её насильно привели в поместье Линь в качестве наложницы. Даже если бы она заговорила, это не изменило бы того факта, что она всего лишь наложница, к тому же она никогда не любила пересуды. Она понимала, почему Цзян Сиюнь решила завести с ней такой разговор. Сейчас эта девушка и впрямь оказалась в затруднительном положении: в семье Цзян беда, она не хочет ввязываться в эти мутные воды, но Цинь-ши приглянулась именно она. Если бы Цинь-ши выбрала её старшую сестру, то, пожалуй, все были бы довольны, но, увы, Цинь-ши даже взглядом не удостоила Цзян-сы-гунян.
Сянлань чувствовала, что жизнь словно обтесала её, сделав более стойкой. Если бы Цзян Сиюнь пришла с подобными поучениями в то время, когда она только стала наложницей в семье Линь, она бы наверняка сочла это за унижение и ответила бы резкостью. Теперь же она могла воспринимать это спокойно: слова, которые раньше казались невыносимыми, она могла встретить как весенний ветерок, приносящий дождь, — лишь вздохнуть, улыбнуться и оставить в прошлом. В душе Сянлань невольно шевельнулась горечь — сколько преград и спотыканий потребовалось, чтобы обрести такое душевное равновесие, сколько обид и бессилия за этим крылось. Но следом в её сердце вспыхнула гордость: несмотря на всё постыдное, с чем ей довелось столкнуться, она не превратилась в желчную, вечно жалующуюся или коварную женщину. Она никогда не пыталась облегчить свою жизнь за счёт чужих бед; страдания лишь отполировали её душу, сделав её более цельной и глубокой, и теперь она могла лучше понимать чужую боль.
Сянлань посидела в задумчивости, пока Шу Жань не велела принести книгу с образцами тканей. Сянлань собралась с духом и распределила их одну за другой, а затем велела Сяо Цзюань отыскать кольца и отправила людей раздать их. Об этом не стоит и говорить.
Тем временем Линь Цзиньлоу, выйдя из павильона Чанчуньтан, всю дорогу шёл нахмурившись. Гуй Юань, видя, что хозяин не в духе, боялся даже вздохнуть. Про себя он сетовал: «Цзисян и Шуанси прислуживают тем господам впереди, почему же именно мне выпало встречать этого грозного бога? Неужто Сянлань-гунайнай снова сказала что-то такое, что уязвило его до самой глубины души? Да не может быть, с тех пор как приехали в столицу, у них двоих всё на лад пошло». Пока он предавался раздумьям, Линь Цзиньлоу вдруг спросил:
— Картины, что писала ваша найнай, все ведь в кабинете?
— А? — Гуй Юань на миг оторопел, но тут же расплылся в улыбке. — И то верно! Всякий раз, как найнай отдавала мне картину, я тут же относил её в передний кабинет да-е.
— Хм, тогда ступай в кабинет и найди их для меня.
Они вдвоём отправились в кабинет. Линь Цзиньлоу сел в кресло тайши с чашей отвара против жара в руках, а Гуй Юань, обливаясь потом, принялся рыться в сосудах для свитков. В конце концов он выудил оттуда два десятка с лишним свитков. Линь Цзиньлоу развернул их по очереди, посмотрел на даты и подписи и внезапно заметил, что с тех пор, как он позволил Сянлань продавать свои работы, те картины, что присылали ему, стали заметно выше уровнем. Линь Цзиньлоу хмыкнул. Перебрав свитки, он выбрал десяток и велел слугам нести их, после чего неспешно направился в зал для приёма гостей.
В зале шла игра, гремели тосты, слышался шум и гомон. Несколько слуг суетились рядом, а неподалёку молодые актёры нежными голосами выпевали арии. Было чрезвычайно оживлённо.
Увидев вошедшего Линь Цзиньлоу, все громко рассмеялись:
— Глядите-ка, великий занятой человек пожаловал! Пренебрегаешь гостями и друзьями — за это придётся выпить штрафную!
Кто-то подхватил:
— Нужно осушить целый кувшин, не меньше!
Лю Сяочуань, потирая живот, хохотнул:
— А я слышал, разбойник Линь приглядывал себе жену в заднем саду. А ну, поведай братьям, как всё прошло?
Се Юй под столом пнул его и сказал:
— Из собачьей пасти не дождёшься слоновой кости1! — и подал ему знак глазами. Муж Цзян Фэйюнь, Лу Чаоцзун, сидел за другим столом, и подобные шутки были неуместны.
Но Лю Сяочуань всегда был человеком бесцеремонным, к тому же у него и раньше были размолвки с Лу Чаоцзуном. Он уставился на Се Юя:
— Что это за дурная привычка — пинаться? Раз уж некоторые сами спешат дочерей навязать, так мне и слова сказать нельзя?
Се Юй разозлился:
— Ну и дурень же ты! Я к тебе по-братски, по-хорошему, а если я ещё хоть раз полезу в твои дела, то буду тебе внуком!
Лю Сяочуань хихикнул:
— Ты это уже не в первый раз говоришь. Ну же, назови меня дедушкой…
Се Юй вскипел и уже готов был засучить рукава. Обычно их споры улаживал Чу Дапэн, но тот как раз отошёл по нужде. Юань Шаожэнь, держа на коленях Дэ-гэ-эр и подкармливая его, негромко увещевал их:
— Полно вам, как ни встретитесь — так сразу в драку, словно собаки, у которых пасть в шерсти2. Посмотрите, в чьём вы доме. Как разгневается Тиран Линь — поглядим тогда на вас. — С этими словами он поднялся, вложил в руку Дэ-гэ-эр чарку чая и велел ему пойти поприветствовать Линь Цзиньлоу.
- Из собачьей пасти не дождёшься слоновой кости (狗嘴里吐不出象牙, gǒu zuǐ lǐ tǔ bù chū xiàng yá) — китайская поговорка, означающая, что от скверного человека не услышишь доброго слова. ↩︎
- Собаки грызутся — вся пасть в шерсти (狗咬狗一嘴毛, gǒu yǎo gǒu yī zuǐ máo) — образное выражение, описывающее бессмысленную грызню между своими, в которой обе стороны выглядят неприглядно. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
