Разговоры снова и снова возвращались к одному и тому же, и Линь Цзиньлоу вновь нахмурился. Цинь-ши, помедлив, произнесла:
— Нян знает, что Чэнь Сянлань — твой сердечный друг, да и девушка она в самом деле милая. Пока я здесь, я не дам её в обиду: когда наступит весна, выберем благоприятный день и с почестями введём её в дом как наложницу, я сама устрою праздничный пир. Но её положение… Раньше, когда у тебя не было жены, всё было в порядке, но теперь, когда вот-вот начнутся переговоры о браке с семьёй Цзян, нехорошо позволять ей и дальше занимать главные покои. Я уже пообещала семье Цзян, что на днях она оттуда съедет.
Линь Цзиньлоу тут же недовольно отозвался:
— Почему вы пообещали это семье Цзян, даже не посоветовавшись со мной?
Цинь-ши рассердилась:
— Дело очевидное, о чём тут советоваться? Сейчас нам нужно уступить, чтобы семье Цзян было спокойно.
Линь Цзиньлоу с каменным лицом отрезал:
— Нет, переезжать она не будет.
— Почему? Ты что, собираешься всю жизнь держать её в главных покоях? — Цинь-ши распалялась всё сильнее. Она вскочила, сделала два шага к Линь Цзиньлоу и, стиснув зубы, прошипела: — Или ты решил возвысить наложницу, принижая законную жену1, чтобы вконец меня извести?
— Всё совсем не так… Просто ей нельзя переезжать… Я не позволю. Даже если она и должна съехать, то не таким образом. — Если он позволит Сянлань сейчас покинуть главные покои, то всё его прежнее исключительное отношение к ней превратится в посмешище. Линь Цзиньлоу поднялся, собираясь уйти; он больше не мог здесь оставаться. Перед глазами стояло бледное, хрупкое лицо Сянлань, её отрешённый, усталый вид и полные слёз глаза, в которых читалась полная беспомощность, когда она говорила ему: «Боюсь, что и я… со временем стану такой же».
— А ну стоять! — в гневе крикнула Цинь-ши. Всю жизнь она была женщиной волевой, даже Линь Чанчжэн во многом ей уступал, но совладать со старшим сыном она не могла. От досады у неё перехватило горло, и она всхлипнула: — За какие… за какие грехи прошлой жизни мне это наказание…
Линь Цзиньлоу был полон раздражения, но, видя, что Цинь-ши всерьёз расстроилась, вынужден был вернуться.
— Вам не стоит об этом беспокоиться…
— Как же мне не беспокоиться! С самого детства ты только на этом и обжигаешься. Неужели, кроме твоего деда, никто не может на тебя повлиять? Я тебе всё ещё родная нян или нет?
— Да, да, никто и не говорит обратного, — Линь Цзиньлоу подошёл и слегка помассировал плечи Цинь-ши. — В этом деле я сам знаю меру. Если что-то пойдет не так, то позвольте дедушке меня поколотить, и даже если он забьёт меня до смерти своей тростью, не вмешивайтесь.
— Тьфу на тебя! Что за чушь ты несёшь!
— Ладно, не вмешивайтесь в дела моих покоев. Даже если она и переедет, то не в ближайшие день-два… Завтра я приглашу театральную труппу, пусть дадут пару представлений, чтобы развеять скуку.
Когда Линь Цзиньлоу наконец удалось успокоить Цинь-ши, наступило время зажигать лампы. Чтобы умаслить мать, ему пришлось терпеливо выслушивать её сплетни о многочисленной родне, время от времени выслушивать нотации, а потом ещё и рассматривать образцы для вышивки, оценивая, какой из них красивее. Это было настоящей пыткой, изматывающей больше, чем военный поход. Понурив голову, он вернулся в спальню. Сянлань ещё не проснулась; она крепко спала, укрывшись тонким шелковым одеялом с узором из водяных орехов. Брови её были слегка нахмурены, губы капризно надуты, а на щеках играл румянец — в этот миг она казалась невинной и беззащитной, словно дитя. Лицо Линь Цзиньлоу постепенно разгладилось. Он нежно коснулся губ Сянлань, присел на край кровати и молча смотрел на неё, прежде чем наконец тяжело вздохнуть.
Вернувшись к себе, Цинь-ши велела служанкам подать письменные принадлежности. Сначала она быстро написала длинное письмо и отправила его Линь Чанчжэну. Затем, тщательно подбирая слова, составила другое послание. Прочитав оба письма, она переписала их набело, дождалась, пока высохнут чернила, и запечатала воском. Вызвав У-мама, она сказала:
— Эти письма: одно — старшему господину, другое — господину. Пусть твои сыновья лично доставят их, всё должно быть исполнено безупречно.
У-мама приняла поручение, но не удержалась от вопроса:
— Госпожа, зачем это?..
Цинь-ши вздохнула:
— Всё из-за этого непутёвого Лоу-гэ-эр. Он творит что вздумается, и я не могу его удержать. Пусть об этом узнают старший господин и господин, пусть они решают.
Заметив на столе чашу с супом из корня лотоса с шариками из таро2, она велела отправить порцию во двор Мэнфан. Вспомнив слова Линь Цзиньлоу о том, что Сянлань выпила лишнего и чувствует себя неважно, она помедлила мгновение, но в конце концов отправила служанку с чашей и к Сянлань.
В главном зале двора Мэнфан, за большой резной ширмой «Семь сокровищ буддизма», Жо Цин вполголоса докладывала:
— …Чунь Лин именно так и сказала. Госпожа семьи Линь велела Сянлань съехать из главных покоев, но Линь-да-е костьми лёг, чтобы этому помешать. Как вы на это смотрите… гунян, неужели нам и дальше придётся это терпеть?
Цзян Сиюнь лишь безучастно смотрела на колеблющееся пламя свечи. Жо Цин, видя, как та побледнела, не посмела больше проронить ни слова и тихо встала в стороне.
- возвысить наложницу, принижая законную жену (宠妾灭妻, chǒng qiè miè qī) — традиционная идиома, описывающая нарушение семейной иерархии, когда муж пренебрегает основной женой в пользу наложницы. ↩︎
- суп из корня лотоса с шариками из таро (藕汤芋圆, ǒu tāng yù yuán) — традиционный китайский десертный суп. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
