Цзян Сиюнь опустила взгляд и увидела в круглой фарфоровой чаше янтарную жидкость, от которой исходил густой лекарственный запах. Она мгновенно всё поняла и дрожащим голосом проговорила:
— Это… это…
Сянлань холодно усмехнулась:
— Верно, это то самое «снадобье, пресекающее род»1, которое я выпила благодаря вашим стараниям. К счастью, осталось несколько нерастворившихся пилюль, и я собственноручно заварила чашу. Прошу Цзян-у-гунян отведать её на вкус.
Прелестное, подобное цветку хайтана лицо Цзян Сиюнь в миг стало белым как бумага, глаза широко распахнулись; впервые в жизни на её лице отразились отчаяние и смертный ужас.
Цзян Му с ненавистью уставилась на Сянлань; она порывалась поднять трость, чтобы ударить её, но бессильно опустила руку и, стиснув зубы, прошипела:
— Ты… ты! Какая же ты злобная!
Сянлань равнодушно ответила:
— Это всего лишь отплата человеку его же способом. Если мне суждено провести остаток дней в одиночестве, не имея опоры, то с какой стати Цзян-у-гунян будет купаться в роскоши и нежиться в кругу детей и внуков, наслаждаясь семейным счастьем? — Она протянула чашу с лекарством вперёд и с бесстрастным лицом добавила: — Выбирайте сами, Цзян-гунян.
Холодный пот градом катился по лицу Цзян Сиюнь; в горле пересохло, а пульс, казалось, замер. Она смотрела на чашу с лекарством как на свирепого зверя. Она не хотела выбирать ни то, ни другое! С одной стороны — репутация, с другой — опора на всю оставшуюся жизнь! Она в оцепенении подняла голову, глядя на изящное, бледное лицо Сянлань. Внезапно волна ярости выплеснулась из её груди. Не замечая, что её глаза налились кровью, она громко и горько рассмеялась:
— Я должна выбирать? Почему я? Хм! Я не желала этого брака по своей воле, и лекарство подсыпала явно не я, так какое отношение это имеет ко мне? Я была лишь сторонним наблюдателем! С какой стати этот счёт предъявляют мне? Все люди в этом мире должны смиряться с судьбой, и лишь ты одна не желаешь этого делать. Ты выскочка! В каком доме потерпят такую драгоценную наложницу? Носишь имя наложницы, пользуешься всей любовью, а распоряжаешься властью чжэнфан-найнай! Боюсь, в будущем даже истинной тайтай, которая выйдет сюда замуж, придётся заглядывать тебе в рот! Пока я гостила здесь эти дни, семья Линь устраивала пиршества, и все служанки да прислужницы твердили: «Сначала нужно испросить указаний у и-найнай»; привозили из лавок свежие атласы и шелка, и приказчики говорили: «Сначала оставим лучшее на выбор и-найнай». Я не люблю рукоделие, но, сжигая масло в светильнике, сшила наколенники, все пальцы исколола в кровь, а старший бяо-гэгэ в мгновение ока отбросил их в сторону и ушёл из дома в тех, что ты даже не дошила! Я знаю лишь одно: сейчас свадьба семей Линь и Цзян уже решена, не хватает лишь самого малого. Слуги в доме Линь ко мне предупредительны, но стоит появиться тебе, как они относятся к тебе с почтением, подобающим тайтай, наперебой стараясь угодить, и делают это в десять, в сто раз рьянее. Ты! Скажи! Кто! Сможет! Тебя! Терпеть?!
Глаза Цзян Сиюнь метали молнии, всё её тело дрожало, покрывшись холодным потом — то ли от гнева, то ли от страха. Она с силой вонзила ногти в ладони, слова застряли в горле, ей хотелось закричать во весь голос. Она широко распахнула глаза, и слёзы хлынули по щекам:
— Я тоже не хотела, чтобы так вышло, но я давно уже всё это ненавижу! Перед людьми приходится притворяться милой и послушной, сносить любые обиды, разыгрывая из себя дурочку и прикидываясь счастливой!
Однако Сянлань не выказала гнева; напротив, её лицо оставалось спокойным и безучастным. В её глазах читалось то ли сострадание, то ли жестокость. Пристально глядя на Цзян Сиюнь, она тихо спросила:
— Ты всё сказала?
— Нет! — Цзян Сиюнь смахнула слёзы и холодно усмехнулась. — Чэнь Сянлань, ты непроходимая дура. Раз ты наложница, то и веди себя как наложница: служи своей красотой, ублажай господина, будь покорна хозяйке. Пусть ты прекрасна как небожительница, пусть смыслишь в музыке, шахматах, каллиграфии и живописи, пусть ты даже первая таланливая дева в Поднебесной — что с того? Ты вышла из рабов, и таково твоё положение. Какой бы добродетельной ни была законная жена, пока она жива, кто станет тебя жалеть? Как говорится, «пусть лучше сгинет собрат по вере, чем я сам»2. Ты превзошла хозяйку, а значит, заслуживаешь смерти!
Сянлань шагнула вперёд и с усмешкой промолвила:
— Все эти твои обиды в моих глазах не стоят и выеденного яйца. В мире полным-полно несчастных, чья участь в тысячи, в десятки тысяч раз тяжелее твоей, но никто из них не решается на подобную жестокость. И из-за этих своих помыслов ты решила, раз я дура, раз я перешла черту и заслуживаю смерти, то ты вправе распоряжаться мной? Вправе подпоить меня снадобьем, пресекающим род?
— Лекарство давала не я, я не причиняла тебе вреда.
— Но и ты к этому причастна! — Сянлань с вызовом посмотрела на Цзян Сиюнь. — «Пусть лучше сгинет собрат по вере, чем я сам»? И такие слова говорит «чистая душой» Цзян-у-гунян! Прежде я полагала, что ты лишь расчётливая и изворотливая особа, из тех, кто в разговоре с людьми открывает лишь треть правды, никогда не обнажая сердца до конца, и тебе разве что недостаёт искренности. Теперь же я вижу, что ты вовсе не достойна называться «чистой душой». Ради собственной выгоды ты сеяла раздор, подталкивала события из тени, позволила своей старшей сестре подсыпать лекарство, а после разыгрывала из себя послушную овечку и невинную страдалицу. Твои поступки вызывают куда большее отвращение, чем действия Цзян-сы-сяоцзе. Доброта? Тьфу! Ты спланировала этот коварный и злобный замысел и при этом не чувствуешь ни капли вины. Ты с полной уверенностью придумываешь тысячи оправданий, чтобы топтать чужие слёзы и кровь ради своего корыстолюбия! И при всём этом ты до сих пор считаешь себя невиновной, а то, что я осталась жива, — проявлением твоего милосердия и доброты. Значит, погубив человека сегодня, ты и впредь сможешь лепить себе на лоб клеймо «чистой души», «светлого ветерка и ясной луны»!
- снадобье, пресекающее род (断子绝孙汤, duànzǐ juésūn tāng) — лекарственный отвар, вызывающий бесплодие. ↩︎
- пусть лучше сгинет собрат по вере, чем я сам (死道友不死贫道, sǐ dàoyǒu bù sǐ píndào) — фраза, означающая крайний эгоизм и готовность жертвовать другими ради собственного благополучия. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
