Сянлань оттащила тело Чжао Юэчань в сторону. Глядя на ее лицо, она долго молчала, а затем произнесла:
— Твой щедрый дар я только что разорвала, будем считать, что ничего и не было… У меня к тебе не осталось ни ненависти, ни отвращения. Если я останусь в живых, то непременно вернусь, чтобы предать твое тело земле. Ступай с миром.
С этими словами она накрыла лицо Чжао Юэчань ее промокшим плащом.
Даже у этой злобной и эгоистичной женщины перед смертью слова стали добрыми1. Сянлань стояла у тела Чжао Юэчань, сложив ладони, и читала сутру, как вдруг услышала кашель. Поняв, что Линь Цзиньлоу пришел в себя, она поспешно обернулась и, склонившись над ним, спросила:
— Да-е, как ты?
Она сжала его руку и почувствовала, что ладонь ледяная.
Линь Цзиньлоу снова кашлянул и приоткрыл веки. Он увидел Сянлань: ее волосы были спутаны, лицо сильно распухло, а от недавних слез и холодного ветра кожа стала красно-синей, глаза же напоминали грецкие орехи. Он замер, пристально глядя на Сянлань, словно не мог насмотреться. В этот миг нахлынула резкая боль, тело свело судорогой. Стиснув зубы, чтобы не застонать, он с трудом выговорил:
— В кабинете в Цзиньлине… на полке богуцзя слева стоит шкатулка из хуанхуали… Ключ от нее в бело-голубом фарфоровом сосуде у письменного стола… В той шкатулке больше десятка документов на землю и угодья…
Сянлань растерянно пробормотала:
— Да-е, о чем ты говоришь?
Линь Цзиньлоу сильно дрожал. Только что, лежа с закрытыми глазами, он едва осознавал реальность, чувствуя себя крошечной лодкой в бушующих волнах: то всплывая, то погружаясь, он был уверен, что умирает. Но открыв глаза, он понял, что все еще жив. Боясь, что, если не распорядится сейчас, то уснет и больше не проснется, он с трудом покачал головой:
— Послушай меня… те земли и угодья… для тебя…
Слезы Сянлань невольно покатились градом. Крепко сжимая руку Линь Цзиньлоу, она всхлипнула:
— Не хочу слушать! Кому нужны твои старые дома и земли…
Линь Цзиньлоу беспомощно усмехнулся:
— И правда… Что бы я ни давал тебе, дорогое или дешевое, тебе все не мило…
Сянлань утерла слезы:
— Я лишь хочу, чтобы ты был в порядке.
Линь Цзиньлоу внезапно замолк. Он долго смотрел в лицо склонившейся над ним Сянлань, не в силах разгадать ее чувств. В ее глазах, подобных двум глубоким омутам, мерцал необъяснимый свет — нежный, глубокий, печальный и драгоценный, словно сияние звезд. Он не понимал сокрытого в них смысла; прежде никто и никогда не смотрел на него так.
Он растерялся и только хотел что-то сказать, как Сянлань приложила палец к его губам:
— Тш-ш, слышен топот копыт.
Договорив, она поднялась и, осторожно раздвинув заросли камыша, огляделась. Отряд воинов скакал вниз со склона. Впереди на высоком коне, в черном плаще из меха соболя, величественный и грозный, мчался не кто иной, как Юань Шаожэнь.
Сянлань мгновенно преобразилась от радости и, пригнувшись к Линь Цзиньлоу, прошептала:
— Это маркиз Юнчан!
Подхватив юбки, она выбежала навстречу, выкликая:
— Маркиз! Маркиз! Скорее, спасите генерала Линя!
От поспешности она споткнулась и упала, но, не обращая внимания на боль, тут же поднялась и бросилась к Юань Шаожэню.
Воины, внезапно увидев человека, с криками выскочившего из камышей, схватились за оружие. Юань Шаожэнь осадил коня и, лишь когда Сянлань подбежала ближе, узнал ее. Он поспешно спрыгнул на землю и, увидев ее лицо, пораженно воскликнул:
— Сянлань-гунян, что с тобой?.. — И тут же спросил: — Где Ин Ян?
Сянлань привела всех в камыши. Увидев состояние Линь Цзиньлоу, Юань Шаожэнь нахмурился, и на его лице отразилась неприкрытая тревога. К счастью, поблизости оказалась деревня. Он велел раздобыть повозку, запряженную ослом, и перенести в нее раненого. Линь Цзиньлоу попросил Сянлань отойти и, обессиленно махнув рукой, подозвал Юань Шаожэня к себе.
— Лао Юань, мы с тобой друзья не разлей вода, прошли и жизнь, и смерть… твоему слову я верю, — голос Линь Цзиньлоу был хриплым, он дрожал от холода и судорог, с шипением переводя дыхание. — Если вдруг… я говорю, если вдруг… она захочет уйти из дома Линь, пусть уходит… Позаботься о ней…
— Что за чепуху ты несешь!
Линь Цзиньлоу пристально смотрел на Юань Шаожэня. Его веки медленно смыкались, но он заставлял себя держать их открытыми. Юань Шаожэнь посмотрел на друга и понял: раны Линь Цзиньлоу слишком опасны, и дело может принять дурной оборот. В таком случае Сянлань, лишившись опоры, окажется в отчаянном положении. Юань Шаожэнь тихо произнес:
— Будь спокоен.
Услышав это, Линь Цзиньлоу наконец закрыл глаза и провалился во тьму.
Юань Шаожэнь доставил Линь Цзиньлоу в дом богатого крестьянина. Вызванный лекарь, осмотрев раненого, лишь замахал руками:
— Раны этого господина крайне тяжелы. Я всего лишь бродячий врачеватель и не осмелюсь лечить генерала.
Он лишь выписал укрепляющее средство. Делать было нечего, Линь Цзиньлоу влили в рот немного женьшеневого отвара и рисового настоя. Юань Шаожэнь сказал Сянлань:
— Столица уже совсем близко. В округе еще рыщут недобитые разбойники, и мне неспокойно оставлять вас здесь. К тому же в этой глуши не найти хорошего врача и редких лекарств, так что лучше вернуться в город.
Другого выхода не было, и Сянлань согласилась, благо до столицы оставалось совсем немного. За время двух чашек чая2 они достигли городских ворот, где их уже ждали слуги из дома Линь, получившие весть заранее. Раненую свиту с почестями встретили и препроводили домой. Трое императорских лекарей уже ожидали в поместье. Когда Линь Цзиньлоу снимали с повозки, Цинь-ши, завидев старшего сына в таком состоянии, залилась слезами и принялась поспешно распоряжаться, чтобы его несли в покои.
- перед смертью слова человека добры (其言也善, qí yán yě shàn) — часть классического изречения, означающего, что даже дурной человек перед лицом смерти говорит искренне. ↩︎
- за время двух чашек чая (两盏茶的功夫, liǎng zhǎn chá de gōngfu) — образное китайское выражение, обозначающее промежуток времени примерно в 20–30 минут. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
