Линь Цзиньлоу казался чем-то глубоко озабоченным; с тех пор как ушел Тао Хунсюнь, он пребывал в рассеянности. Пообедав, он на редкость послушно принял лекарство и вел себя смирно. Вскоре Сянлань тоже закончила трапезу, велела служанкам убрать остатки еды и подошла к столу, чтобы помочь Линь Цзиньлоу с делами. Линь Цзиньлоу лишь попросил её написать несколько приглашений для его близких друзей, а затем продиктовал ответы на самые срочные письма. Велев Сянлань передать бумаги Шу Жаню, он улегся в постель и замер, безучастно уставившись в полог. Сянлань не тревожила его: она посидела немного с книгой, молча управилась с домашними делами, заставила Линь Цзиньлоу еще раз выпить лекарство и помогла ему умыться. Затем она наскоро привела в порядок и себя, а напоследок сменила ему повязки. Увидев, что рана выглядит лучше, чем вчера, она немного успокоилась. Когда же она собралась опустить занавег и погасить лампу, Линь Цзиньлоу схватил её за запястье:
— Сегодня ночью поспишь здесь.
Сянлань взглянула на кровать:
— Как же так можно? Мне будет неудобно вставать, если я лягу у стены. Я улягусь снаружи на кушетке: стоит да-е только позвать, и я сразу услышу.
— Спи здесь, — возразил Линь Цзиньлоу. — Я слышал, что прошлым вечером тебе опять снились кошмары, ты даже вскрикнула. Сегодня спи тут, я прогоню любое зло и нечисть. — Заметив её нерешительность, он не удержался: — Быстрее, не медли. — Но тут же спохватился и, понизив голос на пару тонов, добавил: — Ложись уже спать.
Сянлань ничего не оставалось, как погасить лампу в комнате, опустить полог и, осторожно перебравшись через Линь Цзиньлоу, лечь у самой стены, укрывшись одеялом. Первую половину ночи спала она неспокойно. Линь Цзиньлоу изредка ворочался во сне, и всякий раз от боли в потревоженной ране он просыпался, но изо всех сил старался не издавать ни звука. Сянлань только сейчас поняла, почему утром, когда она помогала ему переодеваться, его нижнее платье всегда было влажным — оно насквозь пропитывалось холодным потом от нестерпимой боли. Она молча поднялась, набросила одежду, принесла полотенце и обтерла его, а затем положила кусочек успокаивающего благовония чэньсин1 в бронзовую курильницу в форме лотоса и поставила её у изголовья. Линь Цзиньлоу прохрипел:
— Спи, не нужно обо мне беспокоиться, уже не так сильно болит.
Сянлань не ответила. Она достала мазь, нанесла еще один слой на рану и только после этого легла, но уснуть не решалась, чутко прислушиваясь к каждому движению Линь Цзиньлоу. Лишь когда он наконец мирно заснул, она тихонько приподнялась и приоткрыла щелку в пологе. В неверном свете лицо Линь Цзиньлоу казалось мягче; во сне он выглядел моложе, почти по-детски. Сянлань долго смотрела на него, и в сердце её почему-то разлилась горечь. Она тихо легла обратно, думая, что стала слишком впечатлительной, иначе с чего бы ей так сокрушаться, видя Линь Цзиньлоу прикованным к постели и изнывающим от боли.
Обняв одеяло, она погрузилась в путаные думы и в полузабытьи словно снова оказалась в густом лесу. Она занесла тяжелый меч над головой Лу Шаотана, и тот без единого звука рухнул лицом вперед, подставив грудь под оперенную стрелу, которая пронзила его насквозь. Кровь хлынула потоком. Сянлань вздрогнула и невольно вскрикнула:
— Я не хотела тебя убивать!
В ужасе она почувствовала, как чья-то рука обняла её, и голос над самым ухом произнес:
— Это не ты убила его. Он был преступником и заслуживал смерти и даже больше2. — Повторив это несколько раз, он дождался, пока Сянлань окончательно придет в себя, и она снова услышала голос Линь Цзиньлоу: — Ты в своей жизни не совершила ничего дурного, ты убила, чтобы спасти меня. Пусть этот кровавый долг ляжет на меня, тебя он не касается…
Изо всех сил сдерживая стон от боли в растревоженной ране, он мелко дрожал всем телом, но вдруг склонил голову и поцеловал Сянлань в висок. Она замерла, прижавшись к нему, закрыла глаза, и одинокая слеза скатилась по её щеке.
- чэньсин (沉星, chénxīng) — высококачественный сорт благовоний из агарового дерева, используемый для успокоения духа и облегчения сна. ↩︎
- заслуживать смерти и даже больше (死有余辜, sǐ yǒu yú gū) — чэньюй, означающий, что преступления человека настолько тяжки, что даже смерть не может их полностью искупить. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
